Отец в тот день, в прошлом, долго и надрывно вещал за столом, как ему тяжело платить алименты на меня и какое счастье, что скоро все это закончится вместе с моим совершеннолетием. Подкалывал маму, меня, Бабаню, немного проехался по покойной свекрови – бабушке Мусе. Назвал маму алкоголичкой, меня – слабоумной, Бабаню – убийцей собственного сына Володи, потому что она каким-то образом его «недосмотрела». Под конец мы все рыдали, а когда отец ушел, я еще и поссорилась с мамой – она меня обвинила в том, что я его впустила. Ну мало ли кто там скажет «свои», что теперь, всем дверь открывать?
А я тогда, в прошлом, обиделась на маму – ну я же не нарочно его впустила, а так получилось! И потом всерьез считала себя ни на что не способной дурочкой.
Бабаня, думаю, после того обвинения запила тайком еще сильнее, в результате чего сгорела быстрее. Ну вот такие были последствия от того визита отца.
Я все это быстро вспомнила и обрадовалась, что сегодня здесь в гостях я и, возможно, скандала не произойдет, и отец попридержит свой язык.
Но нет, чуда не случилось. После короткого приветствия, разговоров о том, о сем, отец приступил к «действу».
В этот раз он начал с меня. С меня нынешней, то есть с Алены Морозовой, Бабаниной родственницы.
– А, так это твоя родня из Кострова? – косясь на меня хитро и радостно, обратился отец к Бабане. – Слышал. Красотка. Блондинка. Шустрая! Приехала, и с ходу ей прописка… В писательши хочешь идти? А отчего же не в актрисы, Аленушка? – пропел он, глядя мне в глаза. – С твоими данными только туда.
И тут он начал распространяться, что еще можно сделать с моими данными. Потом плавно перешел к Бабане – как неразумно она сделала, что приютила меня, и теперь понятно, какая ждет Бабаню старость рядом с приезжей нахалкой. И тут его взгляд упал на бутылку кагора, почти пустую. А рюмка, почти полная, как раз стояла перед мамой. О, так это прекрасный повод поговорить о начинающемся алкоголизме мамы! Все, как тогда, как в прошлом… Отец радостно осклабился:
– Господи, Лидуська, ты что, одна всю бутылку сейчас выдудила? Ну, сильна, сильна, горжусь тобой. Теперь понятно, почему Вениамин от тебя в Биробиджан сбежал и там помер.
Мама не просто побледнела, она посерела. Бабаня куда-то исчезла незаметно, наверное, сбежала на кухню. Лена-прошлая готова была вот-вот расплакаться.
– Прекратите немедленно, – сказала я спокойно, обращаясь к отцу.
– Что? – вздрогнул он. Кажется, не ожидал, что здесь ему могут сделать замечание.
– Прекратите, я говорю, – спокойно повторила я.
– Да ты кто такая… – Отец начал наливаться малиновым гневом. – Яковлевна, ты где? Слышь! Ты у себя такую хамку в доме приютила, да? Отвечай! – крикнул он. – Яковлевна, ты в курсе, что она тебя тоже скоро заткнет, будешь в уголке сидеть и не вякать?
– Прекратите немедленно, – упорствовала я.
Лена-прошлая вдруг посмотрела на меня, а затем, словно набравшись решимости, тихо произнесла, обращаясь к отцу:
– Папа, уходи.
– Что-о? – повернувшись к ней, широко открыл глаза отец и даже как будто обрадовался.
– Уходи. Мы тебя не звали! – Голос Лены-прошлой вдруг обрел твердость. – Мы бабушку Мусю поминаем, и ты тут лишний.
– Кому ты замечания делаешь, отцу?! – Папаша попытался изобразить скорбное изумление, но никто в комнате не отреагировал на его ужимки. И вот это было плохо. Потому что без реакции публики отец просто не мог.
И тогда он дал Лене-прошлой подзатыльник. Судя по движению его ладони – не болезненный, чисто символический скорее.
Тут надо заметить, что мама меня никогда не била, хотя в те времена нашлепать непослушного ребенка было в порядке вещей.
Поэтому от жеста отца мама мгновенно вышла из себя – она побледнела, лицо у нее задрожало, она встала на подкашивающихся от приступа гнева ногах, явно собираясь наброситься на незваного гостя… И вот после такого, думаю, отец бы в ответ ударил и ее. А потом еще и обвинил бы ее в том, что мама напилась и стала распускать руки, а он всего лишь дочь воспитывал, дал той обычный отеческий подзатыльник.
Я не могла допустить, чтобы отец ударил маму. Оглядела стол – ничего такого, что могло бы стать угрозой ему. Кинуть в отца тарелкой? Блином или остатками салата ему в лицо? О нет, это его только раззадорит… Ни ножа, ни вилки.
Я схватила бутылку вина с остатками кагора, обернулась и молниеносным движением разбила ее о подоконник из мраморной крошки. И с этой «розочкой» наперевес пошла вокруг стола – к отцу, отвлекая его от мамы и от Лены-прошлой.
Мы с отцом смотрели друг другу в глаза.
– Я тебя не боюсь, – сказала я отцу. – Ты гад и пьешь кровь у людей, но со мной такое не пройдет.
– И что ты со мной сделаешь? – нервно хихикнул он.
– Физиономию твою испорчу, – ответила я, выставив перед собой разбитую бутылку.
Отец явно собирался мне что-то ответить, но потом словно передумал, дерзкий огонь в его глазах таял. Он испугался меня!
А потом вдруг бросился бежать из комнаты.
Я стояла с «розочкой» в руке и как будто оцепенела. Тихо стонала мама, прижимая к себе Лену-прошлую.
