А потом я увидела Никитина. Он влетел в комнату, таща перед собой упирающегося папашу. Но тут же выпустил его, увидев меня с этой дурацкой «розочкой» в руках. Из коридора что-то кричала Бабаня.
Папаша удрал, и Никитин теперь смотрел только на меня.
– Алена, положи на стол бутылку, – сказал он, и я послушно положила ее. – Вот так… Молодец. Идем со мной, поговорим.
Он повел меня за собой.
Я увидела в коридоре Бабаню. Оказывается, она не пряталась на кухне, а отправилась за помощью.
Сжав губы, она перекрестила меня, затем сама перекрестилась:
– Уф, ушел ирод, папашка Ленкин. Если б не привела я чичас Станислава Федорыча, неизвестно, чем дело бы кончилось.
– Молодец, Яковлевна, ты правильно сориентировалась, – похвалил ее Никитин. – Мне только вот с Аленкой надо поговорить…
Участковый потащил меня за собой. Вытолкал на лестницу, почти бегом спустился со мной на этаж ниже.
– Алена, что ты делаешь?! – резко развернул он меня к себе в полутемном закутке.
– Так отец хотел маму ударить… – Я не заметила, что проговорилась. Впрочем, Никитин пропустил и «маму», и «отца» мимо ушей, наверное, воспринял их как – «маму и отца Лены».
– Ты бы себя под статью подвела! Надо было сидеть тихо, не разговаривать с ним, не перечить… Сам бы ушел! – яростно прошептал Никитин и вдруг обнял меня. Уткнулся мне губами в ухо: – Я как чувствовал – до беды дойдешь, отчаянная.
И мне вдруг стало так хорошо в его объятиях. Какое-то незнакомое ощущение радости и азарта. И почему-то покоя. Я как будто оказалась дома наконец.
Я обняла Никитина, потянулась и поцеловала его.
Мы стояли и целовались в полутемном подъезде, за лифтом. И это было такое счастье…
– Стас…
– Как ты меня назвала? Как она меня назвала? Я не ослышался?
– Стас. Ты – Стас, – прошептала я.
Он смеялся тихо и ликующе и покрывал мое лицо поцелуями. Кажется, он тоже был рад и счастлив до невозможности.
– Что же такое творится, люди добрые… Как ты сказала? – нетерпеливо перебил он меня, целуя. – Как она меня назвала?
– Стас! – отзывалась я.
Он целовал меня так, что у меня закружилась голова. Если бы Никитин не обнимал меня сейчас, то я бы просто упала.
– Что же делать… я не должен. Но как от нее отказаться? Это невозможно, невозможно, невозможно… – опять череда быстрых, жадных поцелуев после каждого слова.
– Стас. Стас! – закрыв глаза, шептала я. – Еще.
Он тихо смеялся. Ахал, ужасался. Восхищался. И меня тоже растрогали и восхитили его реакции на то, что я называла его теперь по имени.
И вдруг осознала, что то, что я сейчас испытываю к нашему участковому, называется любовью.
Я была уверена, что перехитрю время и людей, но меня перехитрила любовь. Если я и предполагала что-то романтическое, то это только отношения с Артуром (да и то не факт, что они бы случились).
Но наш участковый Станислав Федорович Никитин мной никогда не учитывался. Да я вообще о нем не помнила, не знала, проникая в прошлое.
А теперь вот влюбилась в него.
Мы с ним целовались столь страстно и самоотверженно, что я не знаю, каким бы случилось продолжение. Но в это время в лифтовой шахте что-то дрогнуло, зашуршали снизу доверху провода – кто-то из жильцов вызвал лифт.
Никитин мгновенно взял себя в руки, отстранил меня. В его взгляде еще мелькало искрящееся безумное счастье, когда он качал головой:
– Нет. Так нельзя. Аленушка, опомнись. И я должен… я должен все это прекратить. Так нельзя. Все, иди наверх, тебя ждут. Скажи, что я с тобой провел беседу и ушел за Ленкиным отцом, поговорить теперь с ним. Чтобы он больше сюда не приходил…
– А ты вернешься, Стас?
– К тебе? Нет. Нет, я сказал. Нехорошо взрослому женатому мужику девчонке голову морочить, – неожиданно жестко произнес он с настоящими милицейскими интонациями. И огоньки в его глазах погасли.
Он быстро побежал по ступеням вниз.
Мы договорились встретиться с Артуром в саду имени Баумана.
Начало июня, но было холодно, всего градусов пятнадцать, наверное, и с утра шел противный дождь. Я в плаще, резиновых сапогах, на голове платок розового цвета из легкой прозрачной ткани с особым переплетением нитей (из «газа», так эту модную ткань называли), платок концами завязан у меня под подбородком. Когда я выходила из квартиры, то посмотрела на себя в зеркало – и правда, похожа на юную Катрин Денев в фильме «Шербурские зонтики».
Я заметила Артура еще издалека. На нем были широкие брюки, толстый свитер. Над головой – черный матерчатый зонт, очень большой. Как интересно: оказывается, я могла прекрасно разглядеть фактуру всех тканей, величину вязки… Когда я подошла ближе, Артур сложил зонт – дождь, кажется, уже закончился. Вблизи я видела не хуже, смогла разглядеть без напряжения все мелкие детали внешности Артура: морщинку у него между бровей, царапину на щеке, оставшуюся, вероятно, после бритья. Превращение меня в молодую шло медленно, постепенно, и я даже не сразу замечала в себе эти перемены. Это что, мое зрение незаметно и плавно стало зорким? Какие еще открытия ждут меня?
