13 июня Александр I подписал приказ по армиям и манифест о войне с Францией. В них впечатляли эффектные концовки. В приказе: «Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего — Бог!»; в манифесте: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моём!»[839] В тот же день Александр отправил к Наполеону министра полиции А.Д. Балашова с письмом, где говорилось: «Если Вы согласны вывести свои войска с русской территории, я буду считать, что всё происшедшее не имело места, и достижение договорённости между нами будет ещё возможно»[840]. Сам царь не верил, что Наполеон, уже перебросивший в Россию полмиллиона солдат, теперь вернёт их обратно ради «достижения договорённости». Но для Александра было важно в столь критический момент продемонстрировать перед Европой своё миролюбие. «Пускай будет известно Европе, — напутствовал он Балашова, — что начинаем войну не мы»[841].
Наполеон принял Балашова, уже вступив в Вильно, откуда только что ушла армия Барклая де Толли. «Будем договариваться сейчас же, здесь, в самом Вильно, — предложил император. — Поставим свои подписи, и я вернусь за Неман»[842]. Не довольствуясь этим унизительным для национального достоинства России предложением, он отправил с Балашовым письмо к Александру, оскорблявшее монаршую гордость царя: «Если бы Вы не переменились с 1810 г., если бы Вы, пожелав внести изменения в Тильзитский договор, вступили бы в прямые, откровенные переговоры, Вам принадлежало бы одно из самых прекрасных царствований России <…>. Вы испортили всё своё будущее»[843]. И менторский тон этого послания, и в особенности тот апломб, с которым Наполеон, вторгшийся на русскую землю, заранее перечёркивал «всё будущее» Александра I, болезненно ранили самолюбие царя. С той минуты, когда царь прочёл это письмо, он в ещё большей степени стал воспринимать Наполеона как личного врага. «Наполеон или я, он или я, но вместе мы существовать не можем!» — вырвалось у него в разговоре с флигель-адъютантом А.Ф. Мишо[844].
Апломб Наполеона казался тогда оправданным. При том соотношении сил между Россией и Францией, которое сложилось к 1812 г., Наполеон вполне мог рассчитывать на успех. Все сугубо военные факторы он предусмотрел. Не учёл он одного привходящего обстоятельства, которое, собственно, и решило исход войны, а его погубило: он не учёл, что вместе с армией поднимется на борьбу с нашествием весь русский народ.
Каким же был план действий Наполеона в начале войны 1812 г.? Его целью было разгромить русские армии в приграничных сражениях на русской земле, «наказать» таким образом российского императора за нарушение условий Тильзитского договора и принудить его к миру, выгодному для Франции, т.е. главным образом к соблюдению континентальной блокады[845]. Здесь надо отбросить распространённую версию, будто Наполеон «всегда (и в 1812 г. тоже. — Н.Т.) стремился решать исход войны в одном генеральном сражении», отличаясь тем самым от М.И. Кутузова, который полагал, что «исход войны решается не одним, а несколькими сражениями»[846].
Надуманность этой версии настолько очевидна, что доверие к ней сонма историков кажется невероятным. Ведь и до 1812 г. Наполеон никогда не решал исхода какой бы то ни было из своих войн в одном сражении, и в 1812 г. такой оборот дела заведомо исключался хотя бы потому, что перед Наполеоном (он это знал) стояли вразброс на 850 км три русские армии, и при всём желании он не мог планировать победу над ними в одном сражении.
