Три обстоятельства, которые Наполеон не мог учесть, отправляя Александру I текст договора от 3 января 1815 г., предопределили (вопреки расчётам Наполеона и несмотря на шок, пережитый Александром, когда тот читал договор) прочность коалиции. Во-первых, коалиционеров испугала и сплотила общим испугом весть о возвращении Наполеона с Эльбы во Францию. Они вмиг отбросили всё, что их разъединяло, и, по выражению В.О. Ключевского, «судорожно схватились за Россию, за Александра, готовые вновь стать в его распоряжение»[1624]. Далее, когда Наполеон ещё продолжал свой «полёт орла», а именно 13 марта, все восемь держав шестой коалиции в один голос объявили Наполеона «врагом человечества». Наконец, 25 марта (когда Наполеон уже «приземлился» в Париже, но Александр ещё не получил отправленный ему текст январского договора), четыре великие державы — Англия, Россия, Австрия и Пруссия — подписали договор, юридически оформивший создание новой, седьмой (!) антинаполеоновской коалиции[1625]. По этому договору коалиционеры обязались «не полагать оружия» в борьбе с Наполеоном как «врагом человечества» не на жизнь, а на смерть, «до конца» (разумеется, победного); выставить к началу новой кампании от каждой державы армию в 150 тыс. человек; задействовать на нужды коалиции субсидии от Англии в 5 млн ф. ст. и пригласить к участию в коалиции государей «всех держав европейских», включая Людовика XVIII. В результате «все или почти все государства Европы двинулись военным походом против наполеоновской Франции»[1626]. Связав себя таким договором, Александр I, как и любой из коалиционных монархов, просто обязан был идти вперёд против общего врага, игнорируя любые распри между участниками коалиции, назад ходу не было!
Эти факторы в совокупности и обусловили ответ на мирное предложение Наполеона — ответ категорически отрицательный, который был сформулирован, как ни парадоксально, раньше, чем последовало само предложение. Иначе говоря, Наполеон предлагал европейским монархам мир, стучась в глухую стену уже принятого седьмой коалицией решения идти против него войной…
Уже в первые из своих «Ста дней» Наполеон поставил перед собой главную задачу: реформировать управление империей, придав ей либеральный вид. Но, будучи вынужденным готовиться к военным действиям, он отвлекался и на заботы о вооружённых силах. 9 и 10 апреля были изданы его декреты о призыве солдат запаса для регулярных войск и для Национальной гвардии. Кадровая армия, которую Наполеон оставил было «в наследство» Людовику XVIII и теперь «отнаследовал» обратно, насчитывала 150 тыс. человек. Император в кратчайший срок довёл её численность до 250 тыс.[1627] Национальные гвардейцы, в отличие от кадровых солдат, не получали боевой подготовки, поскольку использовались не в боях и походах, а для контроля над главными городами Франции, «защиты крепостей и пограничных постов»[1628]. Общая численность Национальной гвардии к началу лета 1815 г. достигала 160 тыс. человек[1629].
Пока комплектовались полки регулярных войск и Национальной гвардии, Наполеон занялся главным делом — конституционной реформой. Для этого он (к всеобщему удивлению) приказал отыскать и доставить к нему в Тюильри его личного врага Констана.
Бенжамен Анри Констан (1767–1830 гг.) — писатель[1630], публицист, социолог, всемирно известный теоретик конституционализма — пребывал в эмиграции с 1803 г. до возвращения Бурбонов в 1814 г. 19 марта 1815 г. (за день до «прилёта» Наполеона в Париж!) он опубликовал в газете «Журналь де деба» буквально остервенелую передовицу против «людоеда Бонапарта»: «На стороне короля — конституционная свобода, безопасность, мир; на стороне Бонапарта — рабство, анархия и война <…>. Он — Аттила, он — Чингисхан, только более страшный и отвратительный». Примечательна концовка этой передовицы: «Я увидел, что король слился с нацией воедино. Я не стану, подобно жалкому перебежчику, пресмыкаться то перед одной, то перед другой властью, прикрывая низость софизмами и лепеча пошлости, дабы искупить постыдную жизнь»[1631]. Не успев бежать вместе с королём за границу, Констан затаился в Нанте, и там его разыскали и оттуда доставили в Тюильри курьеры от Наполеона — прямо «в пасть Аттиле».
