Император Наполеон полностью

Впрочем, несмотря на этот «не свой» наряд, Наполеон вновь стал самим собой в тот момент, когда приступил к раздаче знамён и орлов. Сорвав с себя «бурбонский» плащ, он по-мальчишески, в два прыжка, соскочил с трона и устремился к эспланаде. Там, перед стройными рядами своих солдат, он словно преобразился из монарха в «маленького капрала», т.е. — для тех, кто так его называл, — величайшего полководца всех времён и народов. Вызывая к себе по очереди каждую воинскую часть, император приветствовал её солдат одной-двумя фразами, иногда даже шуткой, и вручал им трёхцветное знамя с медными орлами. Последними, чеканя в марше шаг, к нему подошли его любимые «ворчуны» Старой гвардии. Их грозный вид заметно порадовал Наполеона. «Солдаты императорской гвардии! — обратился он к ним. — Клянётесь ли вы превзойти самих себя в предстоящей кампании и скорее умереть, чем допустить, чтобы чужеземцы диктовали вашей родине свои законы?!» «Клянёмся!» — ответил ему многотысячный, исполненный вдохновения клич. «Когда они проходили маршем перед императором, глаза их сверкали мрачным огнём, — вспоминал о тех минутах очевидец, один из вождей либералов герцог Ахилл де Брой. — Казалось, что с губ их вот-вот сорвётся «Morituri te salutant…»»[1645]. А вот что пишет об этом английский историк Эдит Саундерс: «Маршируя тысячами с удивительной точностью под гром барабанов и рёв орудий, они казались ужасной и несокрушимой силой. Именно на этот эффект и был рассчитан парад; он был спланирован так, чтобы внушить уверенность, и даже сам Наполеон усмотрел в нём предвосхищение победы»[1646].

Вполне возможно, что на Марсовом поле 1 июня Наполеон ощутил именно такое предвосхищение победы над внешним врагом. Но внутри страны его не устраивали и раздражали притязания либеральной оппозиции. Из двух законодательных палат одна, верхняя, — Палата пэров — казалось бы, должна представить собой эталон единомыслия с императором. Ведь все её 117 членов были назначены им: среди них — и все его четыре брата, и пасынок Евгений, и дядя кардинал Феш, и его верные министры и чиновники (Камбасерес, Лебрен, Коленкур, Маре, Годен, Роже Дюко, Ласепед, Декре, Савари, Лавалетт, Тибодо и др.), и военные (11 маршалов: Даву, Сюше, Ней, Массена, Лефевр, Сульт, Брюн, Монсей, Журдан, Келлерман, Мортье; генералы Друо, Камбронн, Жерар, Лабедуайер, Рапп и др.)[1647]. Но даже эта палата амбициозно добивается «улучшения» Конституции в пользу пэров. Что же касается депутатов нижней палаты, то они, «обуянные страхом перед диктатурой» (по выражению Вильпена), настойчиво требуют от императора повышения их статуса и расширения полномочий. Особенно активен в Палате депутатов её вице-председатель М.Ж.П. Лафайет. «Должна ли эта палата называться представительством французского народа, — язвительно запрашивал он коллег, — или наполеоновским клубом?»[1648]

7 июня Наполеон в своей тронной речи раздражённо одёрнул парламентариев обеих палат: «Конституция объединяет нас всех. Перед лицом угроз нашему отечеству извне она должна быть нашей путеводной звездой <…>. Не будем уподобляться Византии, которая, теснимая со всех сторон варварами, стала посмешищем для потомства, занявшись отвлечёнными дискуссиями в тот момент, когда таран разбивал ворота её столицы»[1649]. Парламентарии выслушали императора (не без обиды на то, что он сравнил их с византийскими горе-политиками), но, как мы ещё увидим, не смирились со своим подневольным, на их взгляд, статусом.