Беннигсен отказался выполнять приказ Каменского об отступлении в Россию и продолжил боевые действия. Фигурально говоря, он сыграл вничью 26 декабря 1806 г. при Пултуске (в 35 км севернее Варшавы) с лучшим из маршалов Наполеона Ж. Ланном. Правда, Беннигсен имел здесь более чем двойное превосходство в силах: 45 тыс. человек против 20 тыс. у Ланна[309]. Но именно Беннигсен и вынужден был с наступлением ночи отступать от Пултуска на север. Впрочем, Ланн не имел ни сил, ни возможностей его преследовать. Е.В. Тарле так подытожил эти события: «Сражение окончилось без явного перевеса в ту или иную сторону, и, как всегда в таких случаях бывает, обе стороны рапортовали своим государям о победе. Ланн донёс Наполеону, что русские с тяжёлыми потерями отброшены от Пултуска (здесь-то налицо большая доля правды. — Н.Т.), а Беннигсен донёс Александру, что он разбил самого Наполеона (которого и в помине не было ни в Пултуске, ни даже в далёкой окружности от Пултуска)»[310].
Благодарный Александр I в ответ на такое донесение назначил Беннигсена главнокомандующим всеми русскими войсками в Польше, вместо уже отбывшего на родину М.Ф. Каменского. В новой роли главнокомандующего Беннигсен 8 февраля 1807 г. под г. Прейсиш-Эйлау (ныне Багратионовск Калининградской области) выстоял в генеральном сражении с самим Наполеоном.
Соотношение сил в пехоте и кавалерии было примерно равным — при большом преимуществе русской артиллерии. Новейшие подсчёты А.А. Панченко (на основе сопоставления различных данных) показывают, что Наполеон имел от 59 до 75 тыс. человек и 200 орудий против 70–75 тыс. человек (включая 8-тысячный прусский корпус генерала А.Б. фон Лестока) и 400 орудий у Беннигсена[311]. По общему мнению очевидцев и участников битвы при Эйлау, такого кровопролития история войн ещё не знала. «С самого момента изобретения пороха никто никогда не видел столь ужасных последствий его применения», — вспоминал барон М. де Марбо[312]. К тому же эта «страшная бойня» происходила в «почти невозможных погодных условиях», в снежную пургу при морозе до 30°[313].
Об ожесточённости битвы говорит тот факт, что корпус маршала П.Ф.Ш. Ожеро, занимавший позицию в центре французской армии был почти полностью уничтожен (главным образом огнём русской артиллерии). «Из 15 тысяч бойцов, имевших оружие в начале сражения, — вспоминал М. де Марбо, бывший тогда адъютантом Ожеро, — к вечеру осталось только 3 тысячи под командованием подполковника Масси. Маршал, все генералы и все полковники были убиты или ранены»[314]. Сам Наполеон в тот день едва не погиб. Он стоял с гвардией на командном пункте посреди городского кладбища, что выглядело символичным для такой «страшной бойни». Русские ядра со свистом пролетали над его головой, обламывали и бросали к его ногам ветки стоявших рядом с ним деревьев. Император оставался неподвижен на своём месте, рассылая во все стороны адъютантов с приказами. Хорошо сказано об этом у Е.В. Тарле: «Наполеон всегда считал, что главнокомандующий не должен рисковать своей жизнью без крайней необходимости. Но тут, под Эйлау, он видел, что снова, как под Лоди, как на Аркольском мосту, наступила именно эта крайняя необходимость. Но там, под Лоди или под Арколе, нужно было броситься первому на мост, чтобы этим порывом увлечь замявшихся гренадер за собой; под Эйлау же требовалось заставить свою пехоту стоять терпеливо часами под русскими ядрами и не бежать от огня»[315].
