Уловив критический момент в ходе битвы, Наполеон дал знать Мюрату: пора! Иоахим Мюрат, маршал империи и великий герцог Бергский, зять Наполеона встал во главе своей кавалерии (более 60 эскадронов, а именно 11 тыс. драгунов, егерей и кирасиров) и лично повёл её в атаку против русского центра. То была «легендарная атака», «одна из величайших кавалерийских атак в истории»[316]. Лавины озверевших рубак, одна за другой, расшвыривая снежные завалы и сметая всё на своём пути, обрушились на боевые порядки россиян. Русская артиллерия не успела сделать больше одного залпа, а пехота — построиться в каре. Кирасиры в стальных панцирях и на мощных лошадях, вслед за ними драгуны и егеря, «пронзили», по выражению Д. Чандлера, две линии русского центра, изрубив артиллерийскую прислугу и сбивая с ног целыми ротами пехоту, а затем промчались, сокрушая всё и вся, вплоть до русских резервов.
Но вот тут, по признанию А. Лашука, «русская пехота в полной мере проявила свою способность к сплачиванию при обороне. Она не обратилась в беспорядочное бегство, а быстро пришла в себя и сомкнула ряды за спиной кавалерии Мюрата, прорвавшей её линии. Пехота закрыла образовавшуюся брешь в боевых порядках русской армии, отрезав французскую кавалерию»[317]. Теперь Мюрат развернул свои эскадроны и повёл их на прорыв в обратный путь. «Штыки и пули русской пехоты, картечь и гранаты артиллерии не смогли преградить путь этому живому тарану из людей и лошадей, — читаем у А. Лашука. — Возвращение конницы было не менее губительным для противника, чем её первый натиск. Русская пехота опять понесла огромные потери, и целые батальоны были буквально «вытоптаны» эскадронами Мюрата»[318]. Сам Мюрат, как всегда «карусельно разодетый» (выражение Дениса Давыдова), но уже почерневший от пороха, вернулся к императору с докладом, что он выполнил приказ, хотя и немалой ценой (потерял 1500 человек).
Чего добился Наполеон в результате этой «легендарной атаки» своей кавалерии? По мнению таких авторитетных специалистов, как француз А. Лашук, англичанин Д. Чандлер, немец О. фон Леттов-Форбек, он «вырвал инициативу из рук Беннигсена», который после разгрома корпуса Ожеро готовился торжествовать победу[319]. Теперь Беннигсен до конца битвы, т.е. до наступления темноты, перешёл к глухой обороне, а ночью оставил свои позиции и отступал все дальше и дальше на север, к Кёнигсбергу. Наполеон от Эйлау (как ранее Ланн от Пултуска) его не преследовал — для этого у французов уже не было сил.
Потери сторон под Прейсиш-Эйлау были колоссальны, как ни в одном другом из предыдущих сражений Наполеона, а главное, фактически равны: по подсчётам О. фон Леттова-Форбека, к которым близки подсчёты и А. Лашука, и Д. Чандлера, русские войска потеряли 26 тыс. человек плюс 800 человек из прусского корпуса Лестока, французы — 23.150 человек[320].
Каковы же итоги столь страшного кровопролития при Эйлау? Французы сочли себя победителями, поскольку русские уступили им поле битвы. Однако Наполеон понимал, что настоящей, неоспоримой победы он впервые с 1799 г. (после неудачной осады Сен-Жан д'Акра) не одержал. Он сам признает в разговоре 1809 г. с флигель-адъютантом Александра I А.И. Чернышевым: «Я назвал Эйлау своей победой только потому, что после сражения вы изволили отступить»[321]. Хуже того, именно в Эйлау, как подметил Д. Чандлер, «проявились первые признаки будущего падения Наполеона. Почти вся Европа увидела, что впервые «страшилище» было остановлено <…>. Наполеон отнюдь не непобедим, в бронированном «людоеде» есть щели»[322]. Д.С. Мережковский выразился на этот счёт конкретнее: «Ужас Двенадцатого года — ужас рока глянул в глаза Наполеону в этой ледяной, железной и кровавой ночи Эйлау»[323].
