Один пример. В дневнике М. А. Корфа за 1843 год приведен модный петербургский анекдот. Князю А. С. Меншикову, тогда морскому министру, приснился сон. Является будто бы к Клейнмихелю черт с требованием его души. «Помилуйте, – отвечает ему тот, – какая у меня душа, у меня только – усердие». Пересказав последнюю петербургскую остроту, М. А. Корф добавил: «Всего забавнее, что этот сон приписывают Меншикову, у которого, кажется, нет ни души, ни усердия».
Столичное общество было «фраппировано» несомненной симпатией Царя к Клейнмихелю. Сухарь, немец, лютеранин, а в какую силу вошел! Дошло до того, что между кабинетом Монарха в Зимнем дворце и кабинетом в доме Клейнмихеля была проложена телеграфная линия, чтобы можно было общаться в любое время! Тут уже речь начали вести о «мистических силах», об «оккультизме».
Карьерное тщеславие рождало зависть и беспардонные выпады. Председатель Государственного Совета в том особенно упражнялся. Когда в начале декабря 1842 года стало известно о смерти чиновника, «всего лишь коллежского советника» О. Ф. Радена, то Васильчиков, который покойного совсем не знал, публично прокомментировал новость. «Странно, – изрекал князь, – прошлым летом между моими охотничьими собаками была чума, и дело расположилось так, что умерли все лучшие, а дрянь осталась; и теперь – Раден умирает, а Клейнмихель остается в живых!»
Император высоко ставил усердие Клейнмихеля, но, как в случае с Нессельроде, граф не принадлежал к числу сердечно близких ему людей. В записных книжках шефа жандармов Л. В. Дубельта приведен интересный рассказ.
«В Петергофе, во время доклада, Государь Николай Павлович, между прочим, сказал мне: „Ты знаешь, что Клейнмихель спорит со мною о железных дорогах – боюсь, чтобы он опять не завел со мною тяжбы, как было по делу Лярского!“[147] – „Не может быть, Ваше Величество, – отвечал я, – граф Клейнмихель слишком Вам предан и слишком любит Вас, чтобы снова Вас огорчить“. На это Государь возразил: „Я не люблю, чтобы меня любили, как любит он!“»
О Клейнмихеле немало было написано и сказано несправедливого и злонамеренного. Здесь не место разбирать эти измышления. Но одно можно констатировать: без настойчивости, организованности и целеустремленности графа П. А. Клейнмихеля Николаевская дорога не была бы сооружена за столь короткие сроки. Она являлась не только для того времени самой протяженной в мире, но и самой технически совершенной.
Это прекрасно понимал и ценил Император. В августе 1851 года, 22-го числа, Николай Павлович отправил Клейнмихелю личное письмо, в котором говорилось:
«Граф Петр Андреевич! Приступая восемь лет тому назад к сооружению Санкт-Петербурго-Московской железной дороги, поручил я вам наблюдение за исполнением моего намерения, в уверенности, что ваше столь многократно доказанное усердие послужит мне ручательством в успехе предпринятого дела».
К тому времени работы по сооружению трассы подходили к концу, Император лично уже проехал по ней, подробно все осмотрел и оценил. Выводы были самые благоприятные.
«Я с восхищением видел огромные и истинно изумительные сооружения, соединяющие в себе все условия изящного вкуса с самою превосходной отделкой. Я не могу не признать, что единственно примерным рвением вашим совершается столь успешно это важное государственное предприятие, которое должно принести существенные и самые полезные последствия для народного благосостояния»…
После постройки Царскосельской дороги мысль о строительстве новых дорог не покидала Императора. В январе 1842 года им было принято решение о строительстве дороги между Петербургом и Москвой, а 1 февраля вышел указ о строительстве магистрали за счет казны. Учреждался «Комитет по строительству дороги», главой которого был назначен Цесаревич Александр.
Техническим руководителем проекта был назначен инженер, позже полковник П. П. Мельников (1804–1880), ставший потом начальником северной части Николаевской железной дороги. Изыскания велись весь 1842 год и были продолжены и в первые месяцы 1843 года.
Мельников предложил два проекта. Первый предусматривал прокладку трассы вдоль старого извилистого шоссейного тракта между Петербургом и Москвой и второй – по прямому направлению на Тверь. Николай Павлович одобрил второй проект.
Незадолго до того Император принял депутацию московского купечества, с которой имел беседу о намечаемом грандиозном железнодорожном деле. «Мне надо было бороться с предубеждениями и с людьми, но когда я сам убедился, что дело полезно и необходимо, то ничто уже не могло меня остановить. Петербургу делали одно нарекание: что он на конце России и далек от центра Империи – теперь исчезнет. Через железную дорогу Петербург будет в Москве, а Москва – в Кронштадте».
