В реальной же жизни не было сделало практически ничего, чтобы подготовить Николая Павловича к грядущей тяжелой участи. Скорее наоборот. Александр I, с молчаливого согласия Марии Федоровны, сотворил ситуацию, которая привела к печальному периоду, получившему название «междуцарствие», длившемуся почти три недели и закончившемуся трагическим декабрьским мятежом 1825 года.
Уж скоро минует двести лет, как все историки пытаются ответить на вопросы: почему Александр Павлович право брата Николая на Престол держал в тайне; почему эти документы были строжайше засекречены и должны были стать известными только после смерти Императора Александра Павловича? Ответы существуют, но они всегда – всего лишь логические комбинации.
Прямого и сколько-нибудь бесспорного объяснения нет. Император Александр, которого Наполеон назвал «Северным Сфинксом», так и унес эту тайну в могилу. Конечно, это был не столько даже, так сказать, «самодержавный каприз», а скорее – монаршая безответственность.
В последние годы жизни Императора Александра, несомненно, мучил страшный двойной грех: соучастие в отце- и цареубийстве. Он не раз говорил окружающим, что «устал», что «силы покидают» его, что хотел бы «вести другую жизнь». Все эти сетования выглядели всего лишь салонной рефлексией. Правда, они породили потом умилительную легенду о «блуждающем Царе», якобы после «симуляции смерти в Таганроге» обретавшемся несколько десятилетий в образе благочестивого старца Федора Кузьмича[60]…
Александр I носил Императорскую Корону без малого четверть века. Это время – одно из самых противоречивых в истории России. С одной стороны, раскрепощение общественной жизни, разговоры о реформах, осуществление важных государственных начинаний и, главное, триумфальная победа над Наполеоном. С другой же – отсутствие нравственных принципов и государственных смыслов.
Все делалось как-то бессистемно, впопыхах, до полного самоотрицания. Давались обещания, оглашались широковещательные декларации вплоть до отмены крепостного права и введения конституции. На практике же не делалось ровным счетом ничего не только для утверждения нового, но и для поддержания уже существующего. Все погружалось постепенно в какое-то безразличное оцепенение. Атмосфера безысходности и мрака – знаки последнего периода правления Александра Павловича.
Как заключил известный историк С. Ф. Платонов (1860–1933), в Императоре «стали заметны утомление жизнью, стремление уйти от ее повседневных мелочей в созерцательное одиночество, склонность к унынию и загадочной печали».
Воспитанный при Дворе бабки Екатерины II, в атмосфере салонного лицемерия, краснобайства и неги, Александр Павлович со временем превратился в замкнутого, съедаемого комплексом неполноценности человека. Каприз, сиюминутное настроение, прихоть стали «волей Монарха». Подобные «колебания воли» неизбежно вели к произволу, не только опасному, но и преступному в делах государственного управления.
Александровы импровизации были неожиданными и необъяснимыми. То вдруг возникало увлечение «военными поселениями», то неожиданно рождалась идея о «воссоединении церквей», то на вершине власти утверждалась в качестве «любимого друга» и всесильного временщика мрачная фигура генерала и графа А. А. Аракчеева (1769–1834).
Было много и другого непонятного, импровизационного, что лишь подчеркивало, насколько Александр Павлович был далек от того, чтобы называться «государственным человеком». У него было много «нежности сердца», «политеса», «тонкости души», но у него не имелось необходимой крепости духа. Он был поразительно религиозно индифферентен; а Священное Писание первый раз взял в руки в 1812 году!
Говорили, что он «тайный лютеранин», но скорее его можно назвать светским мистиком, не понимавшим и не чувствовавшим силу и высоту Православия. Он так до конца и не усвоил постулат, который исповедовал его добрый знакомый историк Н. М. Карамзин (1766–1826), что опорой России являлось не только Самодержавие, но и Православие.
Если сравнивать двух братьев – Александра и Николая, то сопоставление будет явно не в пользу старшего, хотя в господствующей западнической историографии приоритет «бесспорно» отдается Александру. Понятно почему: он всё делал для того, чтобы «не реформировать», как утверждается, а именно разрушать.
В конце его царствования вся громоздкая система управления Империей находилась в параличе. Никто не нес никакой ответственности, дела лежали без движения по нескольку лет, мздоимство в чиновных канцеляриях достигло невиданных размеров, деньги стремительно обесценивались, имущественное положение различных общественных слоев неуклонно ухудшалось. Процветали лишь некоторые «любимцы».
