Стремительно деградировала армия, а шире говоря, вся система государственной безопасности. Оборонные сооружения десятки лет не ремонтировались и разрушались, солдат держали на полуголодном пайке; командиры имели право сдавать их как рабов внаем и аренду. Деградация затронула даже военную элиту – гвардейские части. Николай I позднее писал, что когда он начал службу в 1818 году в качестве командира бригады, то пред ним предстала картина полного разложения.
«Порядок совершенно разрушился; и в довершение всего дозволена была офицерам носка фраков. Было время (поверит кто сему), что офицеры езжали на ученье во фраках, накинув шинель и надев форменную шляпу. Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка…»
Прошло всего лишь несколько лет после завершения Отечественной войны, а в России уже не было фактически армии. И над всем этим распадом реял образ «Спасителя Европы» – Александра Благословенного…
Ошибки и заблуждения Александра I – продукт салонного маленького человека, вознесенного волею случая на Царское место. «Плешивый щеголь, враг труда» – эти пушкинские слова навсегда остались исторической эпитафией Александру I. Инертный и безразличный Александр Павлович оказался разрушителем, в то время как Николай Павлович, наделенный чувством долга и ответственности, всегда стремился лишь укреплять. Его ошибки и заблуждения – ошибки и заблуждения большого государственного человека.
Главное и, если называть вещи своими именами, преступное деяние Александра Благословенного – мятеж в декабре 1825 года. Конечно, ничего подобного он не хотел и ход событий не режиссировал, но его отстраненность от дел управления, его желание не «говорить о плохом», а получать только «приятные известия» и привели к трагедии.
Вызревание в течение нескольких лет в рядах гвардейских частей системы тайных союзов и заговоров, на что ему пытались не раз открыть глаза, не волновало Императора. Эта информация не вызывала с его стороны никакой обеспокоенной реакции. Неспешное «расследование» началось только в самом конце его жизни и ничем не завершилось.
Самое же страшное, непонятное и непростительное в поведении Александра Павловича – его игра «в тайну» в судьбоносном вопросе о Престолонаследии.
Манифест 1823 года о Николае Павловиче как его преемнике, скрепленный подписью Монарха, был составлен в четырех экземплярах и отдан на «секретное хранение» в Государственный Совет, Сенат, Синод и в Успенский собор Московского Кремля[61]. При этом самого Николая Павловича даже не познакомили с содержанием документа![62]
Все знали, что существует закон Императора Павла о Престолонаследии 1797 года, в соответствии с которым по преимуществу родового старшинства следующим за Александром следовал Константин. Он носил звание «Цесаревич», его упоминали во всех церквах по всей России на Царской ектении как «Государя Цесаревича».
О том же, что Константин в 1822 году отрекся от наследственных прав, получив право вступить в морганатический брак, объявлено не было. Слухи циркулировали, но слухи ведь не закон…
Содержание Манифеста должно было по воле Александра I стать известным только после его кончины. Иными словами, он хотел распоряжаться ходом событий уже за порогом могилы! Когда потом, при вскрытии тайного пакета, начали оглашать Манифест в Государственном Совете, то раздались уместные возгласы: «У покойников воли нет!»
На вопрос, почему же Александр Павлович сочинил всю эту «секретную интермедию», можно дать только предположительный ответ. Думается, что, помимо прочего, имело значение и скрытое нерасположение Александра к брату Николаю. Нет, ничего определенного в его внешнем поведении и высказываниях не наблюдали. Но его внутренняя подозрительность и неуравновешенность сыграли в этом случае не последнюю роль.
Николай был прирожденным офицером, исполнял не за страх, а за совесть любое порученное дело; был честным, прямым, требовательным. Его натура так контрастировала с натурой Александра, который совсем не интересовался делами и проблемами армии, как, впрочем, и иными государственными делами и проблемами. Николай Павлович был явно человеком «не его круга».
Он, в отличие от Александра, никогда не стал бы часами беседовать с какой-нибудь «мистической проповедницей» типа пресловутой баронессы Барбары Крюденер (1764–1825)[63], не начал бы разузнавать у парижской гадалки мадам Аделаиды Ленорман (1772–1843) свое будущее, никогда бы не вел многочасовых разговоров с католическим философом виконтом Шатобрианом (1768–1848) о «смысле жизни» и о «соединении церквей». Он никогда не сделал бы «интимным другом-советником» такого грубого и невежественного человека, как Аракчеев. Еще многое другое не совершил бы Николай Павлович из того, что так манило и влекло Александра I.
