На следующий день, 14 июля, Николай Павлович в письме матери рассказал о своем восприятии происшедшего: «Подробности относительно казни, как ни ужасна она была, убедили всех, что столь закоснелые существа и не заслужили иной участи: почти никто из них не выказал раскаяния. Пятеро казненных смертью проявили значительно большее раскаяние, особенно Каховский. Последний перед смертью говорил, что молится за меня! Единственно его я жалею; да простит Господь и да упокоит Он его душу!»
Когда в 1830 году Москву постигла эпидемия холеры, то Николай Павлович решил немедленно отбыть в Первопрестольную. Императрица была в ужасе, пыталась отговорить от грозящей опасности, указывала на детей. В ней говорило обеспокоенное чувство любящей жены и нежной матери. Перед Императором же открыты были другие горизонты; его озабочивали иные масштабы переживаний.
«Вы забываете, – ответил Государь, – что 300 000 моих детей страдают в Москве. В тот день, когда Господь призвал нас на Престол, я перед своей совестью дал торжественный обет исполнять мой долг и думать прежде всего о моей стране и о моем народе. Это мой безусловный долг, и вы с вашим добрым сердцем не можете не разделять моих чувств».
Конечно, Александра Федоровна все понимала и все разделяла, а потому, заливаясь слезами, и сказала: «Поезжайте».
Николай Павлович был максималистом во всем, что касалось исполнения обязанностей. Он никому тут не делал скидок, в том числе и в первую очередь – себе. Граф А. Х. Бенкендорф однажды очень точно назвал Императора «рабом своих монарших обязанностей».
То было добровольное, окончательное и «безусловное» подчинение раз и навсегда. Соблюдение ритуала, норматива, регламента, писаного закона – лишь только пути, средства, инструменты. Цель же всегда одна и неизменна – исполнение Воли Божией.
Господь поставил его на Царское, Богоучрежденное место; он избранник Всевышнего, а потому и задание его особое, которого не имеют другие из смертных. Отсюда и его бесстрашие в самых «невозможных ситуациях», которое далеко не всегда находило понимание даже среди близкого окружения. Он совершенно не боялся обычных земных обстоятельств – случай с холерой лишь один из эпизодов – именно потому, что был полным и верным христианином.
Подобное бесстрашие не являлось проявлением некоей молодеческой удали и безответственного безрассудства. Совсем нет. Просто Николай Павлович знал и верил в то, что жизнь и смерть людям ниспосылает Господь. Если же ты угоден Господу, то земные напасти тебя минуют.
Монарх был совершенно безразличен к комфорту и роскоши; он воспринимал весь помпезный имперский антураж только как необходимый атрибут существования власти. Его человеческая натура вполне удовлетворялась невзыскательной простотой. Обер-шталмейстер барон П. А. Фредерикс свидетельствовал: «К самому себе Император Николай I был в высшей степени строг, вел жизнь самую воздержанную, кушал он замечательно мало, большей частью овощи, ничего не пил, кроме воды, разве иногда рюмку вина, и то, право, не знаю, когда это случалось; за ужином кушал всякий вечер тарелку одного и того же супа из протертого картофеля, никогда не курил и не любил, чтобы и другие курили.
Прохаживался два раза в день пешком обязательно рано утром перед завтраком и занятиями и после обеда, днем никогда не отдыхал. Был всегда одет, халата у него и не существовало никогда, но если ему нездоровилось, что, впрочем, очень редко случалось, то он надевал старенькую шинель. Спал он на тоненьком тюфячке, набитом сеном».
Подобная, совсем «нецарская» манера обихода распространялась на многие стороны его жизнедеятельности, в том числе и на обстановку его передвижения даже в чрезвычайных случаях. Граф А. Х. Бенкендорф, почти постоянно много лет состоявший при Монархе, описал немало эпизодов, когда его охватывал ужас при мысли о тех опасностях, которые подстерегали Самодержца, но которые его как бы совершенно и не волновали.
Так, осенью 1828 года, во время русско-турецкой войны, Николай I из-за шторма решил из Одессы прибыть к русской армии в Варну (Болгария) сухопутным путем. При этом он отпустил сопровождающий полк, хотя были сведения, что впереди находились отряды турецкой кавалерии.
Бенкендорф вспоминал: «Ответственность за безопасность Государя лежала преимущественно на мне, в качестве командующего Главной его квартирой. Меня невольно обнимал ужас при мысли о слабости защиты, окружавшей владыку могущественной России; вся наша сила состояла из 700 человек пехоты и 600 конницы, и с этой горсткой людей мы шли по пересеченному горами и реками краю, где предприимчивый неприятель, имевший еще на своей стороне и ревностную помощь жителей, мог напасть на нас и одолеть благодаря численному перевесу. Я взял все возможные в нашем положении меры предосторожности, но сердце мое сильно билось».
