То «путешествие» и через годы Бенкендорф вспоминал с содроганием. «Государь спокойно спал в коляске или вел со мной живую беседу, как бы на переезде между Петербургом и Петергофом. Мне же было совсем не до сна и не до разговоров».
Николай I не любил говорить об угрозе его жизни, никогда не отдавал никаких специальных распоряжений насчет охраны своей персоны и не поощрял рвение других. По словам Бенкендорфа, «с Императором Николаем не могло быть и речи о каких-то мерах предосторожности: они были чужды его свойствам и тому беспредельному упованию, которое он полагал на Провидение. „Бог – мой страж, – говаривал Государь в подобных случаях, – и если я уже не нужен более для России, то Он возьмет меня к Себе!“»
Когда Император отбывал с визитами в Западную Европу, то угроза его жизни там только возрастала; во многих местах открыто действовали враги Русского Царя. Тем не менее ни о каких специальных мерах безопасности Самодержец не желал и слышать.
Начальник штаба Отдельного корпуса жандармов Л. В. Дубельт старался хоть что-то сделать. В начале 40-х годов в дневнике записал: «Не нравится мне, что он поехал за границу: там много этих негодных поляков, а он так мало бережет себя. Я дал графу Бенкендорфу пару заряженных пистолетов и упросил положить их тихонько в коляску Государя».
В мае 1833 года Император писал своему другу и сподвижнику князю И. Ф. Паскевичу: «Покуда все продолжаются одинаковые отовсюду известия о намерении меня убить в дороге; даже из Парижа прислали мне выписку из письма поляка, но нами неизвестного, из Петербурга, где говорит, что сие трудно исполнить, а что в дороге сие легко. Как бы то ни было, сюда я прибыл благополучно и надеюсь на милость Божию, что так же и возвращусь; прочее в руках Божиих, и воле Его я спокойно покорюсь».
Бесстрашная преданность делу – вот формула правления и служения Николая Павловича. Дело это – укрепление и обустройство любимой прежде всего и более всего России. Это была для него форма религиозного послушания, которое шире, глубже, но главное – выше обычного человеческого разумения.
Николай I не считал нужным устраивать некие общественные акции, способные поддерживать высокий престиж власти. Он категорически не понимал, почему западные правительства для изыскания популярности прибегают к изданию или подкупу газет и журналистов. Он не раз вспоминал с неприятным чувством один эпизод, происшедший во время его пребывания в Варшаве в 1829 году после польской коронации.
«Представляете, – рассказывал он графу П. Д. Киселеву, – один министр, между прочим, весьма уважаемый, явился ко мне просить средства для привлечения голосов, чтобы получить большинство, без коего можно было попасть в зависимость от оппозиции. Он просил должности, награды, деньги и обещания тем, кто не станет вносить свое имя в списки, в коих уже значилось более 60 имен. Я был возмущен! Не думаю, что Монарх может унизить себя и опуститься до такой степени».
Закулисные приемы политической деятельности, а уж тем более получение оплаченных «симпатий» за деньги – вещь абсолютно недопустимая. Он знал, что в некоторых странах Западной Европы правительства и даже монаршествующие особы имеют «свои» газеты и журналы и «своих журналистов», которые потом представляют публике покровителей в выгодном свете. Цельная и нелукавая натура Императора не принимала подобных «подпольных» приемов культивирования престижа.
Когда в 1841 году Прусский Король Фридрих-Вильгельм IV стал убеждать Самодержца, что «необходимо создать печатный орган», чтобы опровергать клевету, распространяемую в Европе о Царе, он без околичностей сказал как отрезал: «Я никогда в жизни не унижусь до того, что начну спорить с журналистами».
В России Царь и народ – едины; это единство одухотворено Верой Православной, скреплено кровью борьбы против врагов России, овеяно священной историей. Здесь не нужны ни «парламенты», ни «выборы», ни продажные писатели-журналисты, чтобы «признавать» эту монолитную неразрывность.
«Я не отрицаю полностью выборной системы, – признавался Царь графу П. Д. Киселеву, – но лишь указываю на ее недостатки». Для Англии, Голландии или Северо-Американских Штатов она, может быть, и хороша, но неприемлема для России. Здесь другой масштаб, другое измерение ценностей, совсем иное ощущение событий. Ведь Россия – страна Православия; единственная в мире такая страна. Она рождена под сенью Веры Христовой, озарявшей весь ее путь, и спаяна клятвой Веры перед Лицом Всевышнего.
«Наше наследственное правление тоже результат народного выбора, точно так же, как и в Англии. Выбор, павший на Романова, чья мать приходилась сестрой последнему Рюриковичу, спас страдавшую от внутренних распрей Россию[73]. Провидение благословило выбор, павший на ребенка». «Законы же Провидения» выше человеческих поступков, «какими бы правильными последние ни выглядели в наших глазах».
