Не раз раздосадованный придирками различных чиновников, возмущаясь поведением сановников и должностных лиц, Пушкин никогда не позволял себе критических выпадов по адресу Царя. В феврале 1834 года, после бала в Зимнем, записал в дневнике: «Я представлялся. Государь позволил мне печатать „Пугачева“; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными). В воскресенье на бале, в концертной, Государь долго со мною разговаривал; он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения».
И даже когда в том же году, весною, произошла известная история с перехваченным полицией письмом поэта жене, которое было передано на суд Царя, то даже и тогда Пушкина скорее озадачило, чем возмутило подобное положение вещей:
«Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать Царю (человеку благовоспитанному и честному), и Царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге… Что ни говори, – подытоживал он свои размышления в дневнике, – мудрено быть самодержавным».
В сонете «Поэту» (1830) Пушкин уподобляет «любимца муз» царю и предлагает свое видение земной роли и места небесного избранника.
Если эти пушкинские строки переложить с поэтического языка на язык политико-прозаический, то, по сути дела, получится формула, содержащая все главные постулаты верховной власти в том виде, как их понимали и формулировали светские теоретики русской монархии в XIX и XX веках.
Оставаясь человеком свободной мысли, Пушкин не был, да и не мог стать человеком, которому можно было что-то навязать, которому можно было «предписать творческое направление». Отдавая должное нравственным качествам самого Николая I, он сам никогда не стал бы царедворцем, какие бы блага земные подобное приспешничество ни сулило.
Из-за выгоды, корысти или удобства Пушкин никогда не смог бы стать ни придворным «шаркуном», ни сервильным «славословом». Он готов был служить, а по своему самосознанию действительно служил России-Империи и тому высшему государственному принципу, который фокусировал в себе Император, которого Пушкин в одном из своих последних произведений называл «суровым и могучим». В пушкинской системе мировосприятия – это высокая оценка.
Когда вставал вопрос о государственных принципах и о государственно-национальных ценностях, то здесь для Пушкина не было никаких компромиссов. Во всех таких случаях он – «державник» и «певец имперства». Пушкин ярок и откровенен в своей отповеди западным странам, их лицемерной политике по отношению к России.
Стихотворения 1831 года «Перед гробницею святой», «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» поэтически отразили не только понимание Поэтом политической ситуации момента, смысл антирусской риторики, овладевшей умами политических «витий» во Франции и в Англии. Выражение «черни бедственный набат» – приговор порочности и фальши идеи буржуазного «парламентаризма» в том виде, как она реализовывалась на практике. Пушкин не хотел подобной участи для России. Тут Поэт и Царь – единомышленники.
Вряд ли можно говорить о «родстве душ» Самодержца и Поэта, но в том, что в их взглядах на мир и на человека куда больше общего, чем различий, – трудно усомниться[102].
Тема об отношениях Императора и Пушкина чрезвычайно занимала всегда пушкиноведов и историков всех времен, но интерпретировалась она по большей части весьма односторонне и превратно. Пушкин представал всегда чуть ли не как закованный в кандалы гений. Николай же Павлович изображался мелким и злобным тираном, только и думавшим о том, как бы погубить творца оды «Вольность».
