Некоторые знатоки (П. Е. Щеголев)[103] в пылу антимонархического угара, стараясь доказать «развратный характер» Николая I, не стеснялись намекать на интимную близость Царя и жены Пушкина Натальи Николаевны (урожденная Гончарова, во втором браке Ланская; 1812–1863). Подобная мифическая «связь» якобы и стала главной причиной дуэли и смерти Поэта. Данные намеки не только совершенно бездоказательны, но и, скажем прямо, омерзительны.
Об отношениях Царя и Поэта нагромождено огромное количество тенденциозной лжи, которая никак не корреспондируется с творческим наследием Поэта. Как выразился поэт В. Ф. Ходасевич (1886–1939), «Пушкин без творчества – живой труп».
Если же отделить Пушкина, его тексты, от опусов пушкинистов, то, как уже говорилось, в них невозможно найти того, что привиделось идеологически обеспокоенным биографам. Там нет неуважения к Царю, неуважения и к человеку, и к правителю. Это же искренне нравственное чувство отличало и отношение Императора к Поэту.
Пушкин, не умевший лгать и лицемерить, никогда не говорил и не писал того, что не отвечало правде сердца. Потому так важны его простые, ясные и искренние слова относительно Николая Павловича. В ноябре 1829 года он признавался главе Третьего отделения графу А. Х. Бенкендорфу (граф с 1832 года): «Я бы предпочел подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах того, кому я всем обязан, кому готов пожертвовать жизнью, и это не пустые слова».
Известный общественный деятель и мыслитель П. Б. Струве (1870–1944), специально рассматривавший данный сюжет, заключил: «Николай I к доступному ему духовному миру поэта и его душевным переживаниям относился – со своей точки зрения – внимательно и даже любовно. Клеветнически-дурацким инсинуациям об отношении Николая I к Пушкину необходимо противопоставить это единственное соответствующее исторической действительности и исторической справедливости понимание их отношений».
Эти отношения были непростыми, не лишенными сложностей, но они неизменно оставались взаимно уважительными, а порой и трогательными. Возникли личные отношения между Самодержцем и Поэтом в первый год царствования Николая Павловича.
На закате эпохи Александра I Пушкин превратился чуть ли не в изгоя; он сам писал о себе: «Я – вне закона». Сначала отправленный из Петербурга «служить» на юг, он осенью 1824 года за свои «непозволительные» стихи был выслан в имение родителей Михайловское Псковской губернии. Его призывы и просьбы разрешить вернуться из «постылого Михайловского», хлопоты петербургских друзей никаких результатов не приносили.
Воцарение Императора Николая I сулило избавление из затянувшегося плена. Однако декабрьский мятеж создал новые препятствия. Пушкин был лично знаком со многими лидерами мятежа, а некоторые относились к числу его друзей.
Не чувствуя за собой никакой политической вины, Пушкин не считал подобные обстоятельства существенными. Он хотел вернуться, просил друзей «похлопотать». В апреле 1826 года он получил письмо от В. А. Жуковского, в котором тот совсем не разделял радужных надежд, и просил друга-изгнанника не спешить и быть «осторожным»: «Всего благоразумнее для тебя остаться покойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы. Дай пройти несчастному этому времени… Ты ни в чем не замешан – это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся твои стихи. Это худой способ подружиться с правительством».
Пушкин же совсем не собирался «дружить с правительством». Он хотел с ним «помириться», но на условиях сохранения своего человеческого достоинства. О том откровенно высказался в письме своему другу, барону А. А. Дельвигу (1798–1831), в феврале того же года: «Я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и, конечно, это ни от кого, кроме его, не зависит. В этом желании более благоразумия, нежели гордости с моей стороны».
Стремясь добиться торжества справедливости, Пушкин поступил прямо противоположно увещеваниям Жуковского. В конце мая 1826 года он отправил послание Царю. Кратко изложив свою историю, писал: «Ныне с надеждой на великодушие Вашего Императорского Величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему Императорскому Величеству со всеподданнейшею моею просьбою».
Просьба была такова: разрешить ему переехать или в Москву, или в Петербург, или «в чужие края».
Прошло почти три месяца, и наконец свершилось. В Михайловское примчался царский фельдъегерь с приказанием немедленно явиться в Москву, где в то время находилась Царская Фамилия и Двор по случаю коронации Николая I.
В «Высочайшем повелении» от 28 августа говорилось: «Пушкина призвать сюда. Для сопровождения его командировать фельдъегеря. Пушкину позволяется ехать в своем экипаже свободно, под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта. Пушкину прибыть прямо ко мне».
