Тема представлялась чрезвычайно злободневной. Мятеж в декабре 1825 года показал, что люди легко способны увлекаться заемными идеями, безоглядно отдаваться им. И все потому, что не было сформировано у них твердых нравственных принципов, которые могло созиждить правильное духовное воспитание и государственное образование. Пушкин живо откликнулся и написал записку «О народном воспитании», которая и была представлена на суд Царя.
Пушкин однозначен в своей оценке причин «шаткости умов»: «Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения». Но не только влияние чужеземного «идеологизма» стало виной нетвердости убеждений. «Воспитание, или, лучше сказать, отсутствие воспитания, есть корень всякого зла».
Много и других заключений и наблюдений содержит «Записка». Здесь не место разбирать ее по существу. Важно другое. Пушкин первым среди светских мыслителей поставил вопрос о национальном историческом образовании, видя в том залог воспитания здорового национального поколения:
«Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину. „История Государства Российского“ есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека». Далее с сожалением констатировал: «Россия слишком мало известна русским; сверх ее истории, ее статистика, ее законодательство требует особенных кафедр. Изучение России должно будет преимущественно занять в окончательные годы умы молодых дворян, готовящихся служить Отечеству верою и правдою…»
Царь прочитал пушкинское сочинение и сделал свои выводы, отличные от авторских. Он был не согласен с критикой домашнего воспитания и системы чинопроизводства, которые Пушкину не нравились. А. Х. Бенкендорф в письме от 23 декабря 1826 года уведомлял:
«Государь Император с удовольствием изволил читать рассуждения ваши о народном воспитании и поручил мне изъявить вам высочайшую свою признательность. Его Величество при сем заметить изволил, что принятое вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительно основанием совершенству, есть правило, опасное для общего спокойствия, завлекшее вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание. Впрочем, рассуждения ваши заключают в себе много полезных истин».
Пушкин был одновременно и рад, и обескуражен. Царь обсуждал с ним проблемы исторической важности, но вместе с тем его, конечно же, не устраивала царская реакция. Он потом говорил, что ему «вымыли голову».
Обиды и текущие неудовольствия тотчас забывались, когда России ниспосылались исторические испытания. Тут преобладало главное – национально-государственные интересы и престиж Империи.
Как человек высокой умственной культуры, Пушкин не мог относить повелителя России к кругу себе подобных. Однако Царь олицетворял силу государства, мощь Империи, которая так была понятна Поэту, так восторженно им была принимаема. И все, что умаляло и оскорбляло достоинство и силу власти – хранительницы незыблемых основ национально-государственного могущества, – все вызывало враждебное негодование Поэта. Отсюда его гневные обличения врагов России-Империи, его стихи, связанные с восстанием в Польше в 1830–1831 годах.
Для Царя, как и для Пушкина, тут не было и не могло быть никаких компромиссов. Накануне взятия мятежной Варшавы (26 августа 1831 года) Пушкин закончил стихотворение «Клеветникам России», которое вскоре было опубликовано.
Стихотворение заканчивалось героически-патетически, с прозрачным намеком на тот печальный финал, который два десятка лет назад постиг всеевропейскую «великую» армию под водительством Наполеона
Это поэтическое предостережение, конечно же, не было услышано. Пройдет чуть больше двадцати лет, и «озлобленные сыны» попытаются поставить Россию на колени, развязав Крымскую (Восточную) войну. Тогда англо-франко-итальянская коалиция оставит «в полях России» более ста тысяч человек…
Стихотворение, которое называли еще «одой», впервые прозвучало в авторском исполнении перед Царской Семьей. Через много лет Александр II рассказывал: «Когда Пушкин написал эту оду, он прежде всего прочел ее нам». На глазах Августейших слушателей были слезы.
