Он вздохнул, прикрывая глаза на мгновение.
— Когда владимирские ростовщики больше не давали займов, я обратился в банк Рибопьеров. Управляющий отделением во Владимире отказал, но его коллега в Сергиевом Посаде оказался сговорчивее. Они славятся тем, что выдают крупные суммы даже отчаявшимся, правда, под бешеные проценты. А у меня не оставалось выбора.
— Двести четырнадцать рублей… — протянул я.
Отец поморщился.
— Это уже после того, как я погасил больше половины долга. Брал под пятнадцать процентов в месяц. Безумие, конечно, но я рассчитывал, что княжеское правосудие свершится быстро. Если бы вынесли другой приговор, мы могли бы вернуться домой, я бы ходатайствовал перед князем о возвращении наших земель… — Игнатий покачал головой. — Не сложилось.
— Почему ты остался в Сергиевом Посаде?
— После твоего приговора, — Игнатий вздохнул, — я стал искать выход. Обращался к нашим старым деловым партнёрам — семье Мирошиных, которые брали у нас строительные подряды. Обращался к Карелиным, чей торговый дом мы возвели во Владимире, — он горько усмехнулся. — Все как один говорили о трудных временах, о нежелании связываться с опальными. Сабуров постарался — всем дал понять, что помогать Платоновым — идти против воли князя.
— Ты всегда был честным человеком, а не придворным интриганом, — заметил я, выцепив нужную информацию из памяти Платонова.
— Именно, — кивнул Игнатий. — Я не мастер этих игр. Время шло, проценты накапливались. Когда пришёл срок платить по долгам, я не смог исполнить обязательства. Банк обратился в суд. А дальше… — он развёл руками. — Долговая тюрьма.
Я размышлял над его словами. Значит, граф Сабуров позаботился не только о том, чтобы отправить меня в глушь на верную смерть, но и сделал всё, чтобы лишить поддержки. Последовательный человек.
— Как именно тебя выпустили? — поинтересовался я.
— Это тёмная история, — нахмурился Игнатий. — В камеру пришли двое. Статные, хорошо одетые молодые люди. Взгляд… убийственно холодный. Близнецы Воронцовы, как я позже узнал Сказали, что за меня внесли залог. Я спросил — кто. Ответили — заказчик, мол, желает со мной встретиться.
— И что дальше? — спросил я спокойно, хотя уже знал окончание истории.
— А дальше, — Игнатий слабо улыбнулся, — меня привели в лавку на Купеческой улице. Отвели в подвал, там передали магофон для связи.
— Белозёрова? — спросил я, поддерживая разговор.
— Она самая, — подтвердил отец, наблюдая за моей реакцией. — Лидия Марковна собственной персоной.
Я сохранял невозмутимое выражение лица, лишь слегка сжав челюсти.
— Что ей было нужно?
— Она предложила сделку, — Игнатий говорил раздражённо, словно воспоминания и сейчас вызывали у него ярость. — Обещала простить мне все долги, вернуть заложенное имение, даже выхлопотать для меня восстановление статуса при дворе князя. Взамен требовалось лишь одно — позвонить тебе с просьбой немедленно приехать. Ты должен был отправиться один, без охраны, в указанное место.
— Ты отказался, — констатировал я, ведь звонков не получал.
— Посмеялся ей в лицо, — спокойно произнёс старик. — Сказал, что Платоновы не торгуют жизнями своих детей, даже ради всех сокровищ мира.
Меня впечатлил его ответ. Этот человек готов был пожертвовать собственной жизнью ради спасения сына. Такое благородство встречалось редко даже среди высшей знати.
— После моего отказа она пришла в бешенство, — продолжил собеседник. — Приказала своим людям запереть меня в подвале, морила голодом. Сказала, что если я бесполезен как приманка, то послужу хотя бы заложником. Что рано или поздно, ты захочешь меня разыскать и примчишься как миленький.
— И ты провёл там…
— Все эти дни, — кивнул он. — Пока ты не появился со своими людьми. Остальное знаешь.
Я задумчиво посмотрел вдаль, на поля, где по обочинам ещё лежали белые островки снега, но уже пробивалась первая робкая зелень. Мы подъехали к небольшому перелеску, дающему временную защиту от пронизывающего ветра.
— Отец, — я повернулся к нему. — Многое изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я тоже изменился.
— Я заметил, — мягко улыбнулся Игнатий. — Ты словно… повзрослел за эти недели. Стал рассудительнее, целеустремлённее. Я бы даже сказал, что в тебе появилась некая… властность. Это хорошо. Особенно в твоём новом положении.
— Знаешь, когда стоишь перед лицом смерти, многое переосмысливаешь, — задумчиво произнёс я. — Жизнь, долг, честь… Всё обретает другое значение.
Игнатий внимательно всмотрелся в моё лицо, словно видел там что-то, недоступное другим.
— Удивительно, — тихо проговорил он. — Ты стал так похож на моего деда, Прошенька. Он такой же был несгибаемый, твёрдый. Как сейчас помню… Когда отряд врагов нашего рода обложил наше поместье, он не дрогнул. Сказал: «Перед лицом смерти дорожат не шкурой, а честью». И отбил нападение, хоть и силы тогда неравные были.
— «Перед лицом абсолютной силы любые хитрости теряют смысл», — произнёс я свой фамильный девиз, даже не задумываясь.
