— … и когда она смеётся, то прикрывает рот ладонью, но глаза! Глаза сияют таким светом, что… Боярин, мы пойдём к отцу Макарию? Сейчас? Per favore!
Я кивнул, вытирая руки ветошью.
— Пойдёмте. Думаю, священник сейчас в часовне.
Мы вышли из мастерской и зашагали по улочкам Угрюма. Альбинони продолжал говорить, перескакивая с одного воспоминания на другое.
— А знаете, что она сказала, когда я признался в своих чувствах? «Джованни, — сказала она, — вы понимаете, что мой отец вас убьёт?» И я ответил: «Варвара, ради одного вашего поцелуя я готов умереть тысячу раз!» Возможно, это было чересчур драматично, но она засмеялась! А потом…
Он замолчал, и на его лице появилась мечтательная улыбка.
— А потом? — поинтересовался я.
— А потом она меня поцеловала, — выдохнул итальянец. — И это было лучше всех опер мира вместе взятых.
Я невольно улыбнулся, вспомнив свой первый поцелуй с Хильдой. Это случилось после жестокой битвы с хазарами, когда мы стояли на поле, усеянном телами врагов. Моя будущая жена сняла шлем, и её золотые волосы рассыпались по плечам, перепачканным кровью и грязью. Я подошёл поздравить её с победой — она вместе со своим отрядом удержала левый фланг, когда иные воины дрогнули.
«Отличная работа», — сказал я, любуясь тем, как она вытирает меч о плащ поверженного врага.
Хильда посмотрела на меня своими серыми глазами, в которых ещё горел огонь сражения, и усмехнулась:
— Неплохо для женщины?
Вместо ответа я шагнул к ней и поцеловал. Решительно, без колебаний, как делал всё в своей жизни. Её губы оказались солёными от пота, жёсткими от холодного ветра, но такими живыми после близости смерти. Хильда не отстранилась, не сопротивлялась — ответила с той же страстью, что и билась в бою.
Когда мы разомкнули объятия, она смотрела на меня с вызовом:
«Это всё, на что способен могучий конунг?»
Император, завоеватель, повелитель армий — и вдруг я понял, что встретил женщину, которая не склонит голову перед моей властью.
Да, я понимал итальянца. Некоторые поцелуи действительно дороже всех сокровищ мира.
Мы вошли в прохладный полумрак часовни. Отец Макарий как раз наводил порядок в помещении, аккуратно протирая иконы от пыли.
— Отец Макарий, — окликнул я. — Можно вас на минуту?
Священник повернулся к нам, и его добрые глаза сразу отметили взволнованное состояние доктора.
— Конечно, дети мои. Чем могу помочь?
Я кратко изложил ситуацию — освобождение Варвары из-под семейной опеки, необходимость отправить ей послание в Покровский монастырь. Макарий слушал внимательно, поглаживая свою окладистую бороду.
— Покровский монастырь… Да, игумения Серафима мне знакома. Строгая женщина, но справедливая. Я могу связаться с ней и попросить передать вашу весточку, кому надо.
— Padre! — Альбинони схватил огромную ладонь священника своими руками. — Вы спасёте мне жизнь! Я должен знать, что с Варварой всё в порядке!
— Успокойтесь, сын мой, — Макарий мягко высвободил руку. — Я займусь этим сегодня же. И попрошу матушку Серафиму передать вашей… подруге послание.
— Grazie! Grazie mille! — Альбинони готов был расцеловать священника, но тот остановил его жестом.
Мы договорились, что хирург продиктует короткое письмо для Варвары, которое отец Макарий включит в своё послание игуменье. Выходя из храма, доктор выглядел совершенно преображённым — вместо отчаяния на его лице сияла надежда.
— Боярин, — сказал он, останавливаясь на пороге. — Спасибо вам. Вы дали мне больше, чем просто возможность связаться с Варварой. Вы дали мне веру, что всё будет хорошо. Grazie molto!
Я кивнул, думая про себя, что оптимизм итальянца может и пригодиться в грядущие тёмные дни. А встреча Джованни с его «венецианской Венерой» обещала быть… интересной.
После того как врач ушёл, окрылённый надеждой на встречу со своей возлюбленной, я вернулся в мастерскую. Работа не ждала — патронный цех требовал постоянного притока гильз и оболочек для пуль. Следующие несколько часов я провёл, монотонно превращая латунные слитки в идеально выверенные компоненты боеприпасов. Металл послушно тёк под моими пальцами, принимая нужную форму. К вечеру в мастерской скопилось около сорока тысяч гильз и вдвое меньше оболоченных пуль — достаточно, чтобы обеспечить бесперебойную работу производства на ближайшие сутки.
Шум во дворе заставил меня оторваться от работы. Через распахнутую дверь мастерской я увидел, как в ворота въезжает грузовик — один из тех, что отправляли за беженцами. Кузов был забит людьми и их немудрёным скарбом: узлами с вещами, мешками с зерном, клетками с курами. Михаил спрыгнул с подножки и направился ко мне.
— Воевода, привезли первую партию. Двадцать человек, заезжали в Вихрево и Новосёлки за припасами. Набрали кто что смог — в основном зерно, картошку, соленья.
— Больше, чем увозили, — с удивлением отметил я.
— Да, в деревнях нашлись люди, которые думали пересидеть, но как увидели своих соседей, начали их расспрашивать, и вот… — он беспомощно показал на толпу крестьян.
