— А я Анфиса. Пойдём-ка со мной, Маша. Мне кажется, тут что-то не так.
Я уже заканчивал обед, когда к моему столу подошла Анфиса, наш Эмпат и новоявленный Менталист. За руку она вела заплаканную девочку.
— Прохор Игнатьевич, — начала Анфиса. — Извините, что отрываю от трапезы. Мне подсказали, что видели вас тут. А дело, кажется, срочное…
Она легонько подтолкнула девочку вперёд.
— Расскажи воеводе, что случилось.
Девочка всхлипнула, утёрла нос рукавом.
— Я… я шла за едой… Мама дала карточку, сказала крепко держать… А я потеряла… Пришла к раздаче, а карточки нет… Наверное, дома забыла…
Я нахмурился, слушая этот рассказ. Естественно, на голод никто бы семью этой самой Маши не обрёк. Выдали новый комплект карточек, ну пожурили бы для порядка, чтоб следили лучше. Но почему этот случай так заинтересовал Анфису? Профдеформация? Неспособность пройти мимо чужого горя? Или не только это?
— Прохор Игнатьевич, я почувствовала её переживания, они были очень острые, детские. Подошла, расспросила. И знаете… — она понизила голос, нервно сжав руки. — У девочки словно часть памяти стёрта. Она помнит, как шла с карточкой, помнит очередь, но не помнит момент, когда карточка исчезла. Как будто её… заморочили.
Девушка слегка побледнела, произнося последние слова, а в голосе прозвучала тревога смешанная с неуверенностью — всё-таки новоявленный Менталист ещё сомневался в собственных выводах.
Я отложил ложку, внимательно посмотрел на девочку.
— Как тебя зовут? — спросил я мягко.
— Маша…
Я встал из-за стола, присел на корточки перед девочкой, чтобы наши глаза были на одном уровне.
— Маша, посмотри на меня. Ты в безопасности, никто не будет ругать. Просто постарайся вспомнить — что было после того, как ты встала в очередь?
Девочка нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.
— Я стояла… Впереди была тётя Глаша… Потом…
Она замолкла, растерянно моргая.
— Не помню…
—
Я очень осторожно коснулся её сознания
Глаза девочки расширились. Она что-то вспомнила.
— Был дядя! — выпалила она. — Худой такой, молодой! Глаза странные будто прозрачные. Подошёл, попросил подержать карточку… Сказал, что хочет посмотреть… Я дала, а он… он…
Маша нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.
— Он что-то сказал… одно слово… Забудь! Во! И я всё забыла!
— Я не ошиблась? — уточнила Анфиса. — Не зря же вас отвлекла?
— Ты молодец, — похвалил я девушку. — Ты мне очень помогла.
Он никогда не любил своё имя. Иуда. Какая мать назовёт так ребёнка? Его мать назвала. Словно проклятие наложила с первого дня жизни, обрекла на предательство и ненависть окружающих. Представлялся он всегда Ульяном — это звучало обычно, не вызывало брезгливого оскала на лицах собеседников.
Мать никогда не скрывала, что он был ошибкой. Плод случайной связи с человеком, которого она презирала. Каждый взгляд, каждое слово источали яд. «Иуда, принеси воды», «Иуда, убери за собой», «Иуда, исчезни с глаз моих» — эти фразы врезались в его память острее любых побоев. А побои были. За разбитую чашку, за громкий смех, за само его существование.
В детстве сверстники травили его с особой жестокостью. «Крыса идёт!» — кричали они, завидев его на улице. Камни летели в спину, плевки — в лицо. Он научился драться раньше, чем читать. Научился ненавидеть раньше, чем любить. К десяти годам его сердце превратилось в кусок льда, а душа — в выжженную пустыню.
Воровать он начал рано. Сначала еду — выживать как-то надо было. Потом деньги. К пятнадцати освоил все воровские премудрости: вскрывал замки, резал кошельки, обчищал карманы зазевавшихся купцов. Попался в восемнадцать на краже из лавки ювелира. Приговор — десять лет каторги в рудниках.
Каторга сломала бы любого, но он выжил. На третий год, когда обвал в шахте похоронил половину их артели, он лежал под завалом и чувствовал, как жизнь утекает с кровью из пробитого бока. Тогда что-то сломалось внутри — не тело, а какая-то невидимая преграда в сознании. Он посмотрел в глаза надсмотрщику, пришедшему добить выживших, и приказал: «Помоги». И тот помог. Просто вытащил его и перевязал раны, словно послушная марионетка.
Старый каторжник Семён, бывший преподаватель Тверской академии, осуждённый за растрату, объяснил ему позже: «Месмеризм, парень. Редкий Талант, особенно в такой форме. Можешь туманить разум, внушать простые команды. Но осторожнее — на сильных магов не подействует».
После освобождения он осел в Покрове. Там познакомился с Митькой Косым — мелким карманником с золотыми руками и куриными мозгами. Вдвоём они неплохо промышляли: он отводил глаза жертвам, Митька чистил карманы. Жизнь текла сносно, пока не началась эта чертовщина с Бздыхами, и всех чужаков не выгнали за городские стены.
