— Ты устал. Очень устал. Присядь на ящик и отдохни. Закрой глаза.
Охранник медленно закрыл глаза, голова склонилась на грудь. Митька восхищённо присвистнул и принялся за замок. Его ловкие пальцы орудовали отмычками с виртуозностью музыканта. Через пять секунд дверь поддалась.
Внутри амбара царил полумрак, но даже в темноте видны были мешки с мукой, крупой, ящики с консервами, копчёности на крюках. Воры набили карманы и заплечные мешки всем, что попалось под руку — банками тушёнки, кусками сала, хлебом, даже парой бутылок самогона нашлось на дальней полке.
— Хорош! — Иуда дёрнул подельника. — Сваливаем!
Выскочили наружу как раз вовремя — через минуту из-за угла показался молодой охранник, застёгивающий ремень. Воры нырнули в тень и припустили прочь, прижимая к груди украденное. За спиной послышался крик:
— Эй, Степаныч! Ты чего спишь? Степаныч!
Нагруженные добычей, они направились к заброшенному дому на краю жилого квартала. Хозяин, одинокий мужчина, погиб во время последнего штурма. С тех пор дом пустовал, соседи обходили его стороной.
Внутри пахло сыростью и смертью. Иуда зажёг найденную свечу, и они принялись за трапезу. Ели жадно, торопливо, словно боялись, что кто-то отнимет. Сало резали толстыми ломтями, запивали самогоном прямо из бутылки. Жир стекал по подбородкам, они вытирали его рукавами, не стесняясь.
— Во жизнь! — Митька оторвался от куска хлеба с салом. — А эти дураки сидят на своих пайках, пояса затягивают. Глядишь, так затянут, что хребет передавят! — немудрёная шутка заставила его зайтись издеваительским хохотом.
— Дураки они и есть, — согласился Иуда, вскрывая банку тушёнки. — Вот как та девчонка утром. Карточку потеряла, теперь, небось, голодная сидит, ревёт.
— Может, мамка выпорола за потерю?
— Или вообще есть не дали. — Месмерист хохотнул. — Сама виновата. Нечего детям ценности доверять.
Товарищ налил ещё самогона, опрокинул стакан и крякнул:
— Слушай, я тут вдовушку одну приметил из наших беженцев. Ничего такая, справная. Думаю, подкормить её маленько. Глядишь, и приласкает в благодарность.
— Валяй, — Иуда отодрал зубами кусок копчёного мяса. — Бабы на жратву падкие. Особенно голодные.
Они продолжали пировать, швыряя объедки на грязный пол. Иуда представлял себе, как за стенами дома некоторые люди ложились спать с полупустыми желудками, матери делили пайки между детьми, оставаясь голодными сами. Вот, что бывает, когда печёшься о других, больше, чем о себе.
То что у нормальных людей вызывало бы стыд или отвращение, ворам наоборот приносило особое удовольствие. Это подчеркивало их избранность, то что они выше «глупого стада». Так их добыча казалась особенно вкусной.
— Кстати, слышал про этих чокнутых святош? — Митька вытер жирные губы. — Которые по баракам шастают, проповедуют.
— А, эти. — Иуда презрительно фыркнул. — Говорят, Гон — божья кара за грехи. Покайтесь, молитесь, и спасётесь.
— Народ ведётся?
— Ещё как. Особенно бабы да старики. Вчера видел — человек тридцать собралось, на коленях стояли, грехи отмаливали.
— Идиоты, — Митька рыгнул. — Какая кара, какие грехи? Жрать надо, а не в небо пялиться.
— Вот именно. — Иуда откупорил вторую банку тушёнки. — Пусть молятся. Больше нам останется.
Они продолжали обжираться, не думая о завтрашнем дне. Свеча оплывала, отбрасывая уродливые тени на стены мёртвого дома. Где-то в ночи выла сирена — очередная атака Бездушных на стены. Но ворам не было дела до чужих бед. У них был праздник живота, купленный ценой детских слёз.
Утренний обход стен начался с неприятного разговора. Патроны расходовались слишком быстро — бойцы палили по каждому Трухляку, появившемуся в поле зрения.
— С сегодняшнего дня меняем тактику, — объявил я собравшимся командирам. — Огнестрельное оружие только против Стриг и более опасных тварей. Трухляков рубим холодным оружием.
— Но воевода, наши топоры и копья не всегда пробивают их шкуру, — возразил один из сержантов.
Я кивнул, ожидая подобной реакции. Достал из-за спины алебарду, которую создал этой ночью. Лезвие из Сумеречной стали отливало тёмно-синим в утреннем свете.
— Берите. Каждому бойцу достанется топор или алебарда из этого металла. Режет любую плоть, как масло.
Бойцы передавали оружие из рук в руки, восхищённо присвистывая. Молодой дружинник провёл пальцем по полотну топорища:
— Красота какая! Как зеркало…
Они не понимали истинной ценности Сумеречной стали. Каждый топор стоил как хорошее поместье, каждая алебарда — как годовое жалование сотни солдат. Но сейчас важнее было сохранить боеприпасы для решающих схваток.
После раздачи оружия я нашёл Бориса у восточных ворот. Мой заместитель уже собрал полтора десятка бойцов — крепких мужиков без магического дара, но с боевым опытом.
— Отобрал лучших, — доложил Борис. — Все добровольцы, понимают риск.
Я обвёл взглядом собравшихся, отметив присутствие Кузьмича, который возглавит этот отряд. Охотники, бывшие Стрельцы и ветераны, просто отчаянные смельчаки. Им предстояло выйти за стены через потайной ход для разведки позиций Бездушных и сбора Реликтов.
