В Римской империи христианство принято при Константине Флавии, в Российской земле – в правление Владимира Святославича, «второго Павла», равного «великому Констянтину», занимающего 17‑е «колено» от Пруса[648]. Кроме того, в легенде о Прусе возникала эффектная параллель родства Владимира и Пруса с родством царя Ивана и Владимира, так как в Степенной книге современное царство было воссоздано как 17‑я степень от Владимира Крестителя[649]. По предположению Б. Н. Флори, рассуждения Ивана Грозного о развитии имперской власти в послании Полубенскому могли быть результатом чтения Иваном Лицевого летописного свода[650].
Лицевой свод около 1577 г., как и Русский Хронограф за 50 лет до того, открывал московской власти глаза на реальность, созданную войной и дипломатией, где сам текст Лицевого свода был одновременно рассказом и притязанием. Пределы «вселенной» Ивана Грозного были поделены между тремя империями, берущими свои родословные и мистические истоки в начале христианской эры. Из них только две прямо наследовали Божественному промыслу. Король Стефан Баторий выразил политическое богословие Москвы в простой формуле, которая прочитывалась жителями Речи Посполитой за пышной исторической риторикой. Уже в апреле 1577 г. Стефану Баторию угрожал союз России, Крыма и Гданьска. Под прикрытием войны России за Русскую землю, Ливонию и Восточную Пруссию, а Гданьска – за Западную Пруссию угадывался раздел Польско-Литовского государства между Россией и Священной Римской империей. Одновременно Османская империя и Крымская Орда вели свои войны за владения христианских государей, однако имперские легенды Москвы должны были выстроить исторические обоснования для отпора мусульманским государствам и их изгнания из Европы, к чему Иван Грозный неоднократно призывал императоров Максимилиана II и Рудольфа II.
Король задержал своих послов в Москву и принимал лихорадочные меры против падения Речи Посполитой («до забеженя тому упадку Речи Посполитое»)[651]. Он принял вызов царя Ивана на литературную дуэль, которая продлилась до 1582 г. Переписка царя и короля имела в Польше и Литве публичное звучание, и в нее время от времени втягивались королевские подданные и иноземцы – князь А. М. Курбский, Антонио Поссевино и др. Уже послание, отправленное с Мартином Полуяном, король задержал, чтобы предоставить его текст на обсуждение М. Ю. Радзивиллу и Литовской раде[652].
В январе 1578 г. польским послам были предъявлены ультимативные требования царя признать его титульное право на владение Смоленском, Полоцком и Ливонией вплоть до Пруссии[653]. Послы услышали, что Ивану IV
с ним, Степаном королем, быти в братстве непригоже, потому что его господарство почен от Августа, кесаря римского, также и от Пруса, обладавшего во граде Мальбурке и Торуни, и Хвойнице, и Гданцку по реку Немонт, что течет в море Варяжское. А от Пруса 14 колено прародитель его государъств князь великий Рюрик, что был в Великом Новеграде…[654]
В дипломатической обстановке первого года правления Батория миф Пруса был сам по себе достаточным основанием для разрыва отношений между королем и царем. Во-первых, он послужил дискурсивным основанием для удара по авторитету короля. Образ Пруса унижал его по сравнению с предшественником на польском троне, лишал равенства с московским монархом. Во-вторых, этот образ мог быть использован «партией Габсбургов» в Великом княжестве Литовском и Короне Польской. В-третьих, прусский сепаратизм вырастал в Речи Посполитой в угрозу, которая стала одной проблемой с угрозой нашествия царских войск после окончания перемирья. В-четвертых, великий князь московский назвал города, принадлежавшие его предкам: Великий Новгород, Киев, Переяславль Дунайский («иже есть ныне Ведна Бен»[655]). Угрожающе звучали упоминания Киева и Ведна Бена, под которой понималась Виндобона – Вена, а не летописный Переяславец, на который ходил со своей дружиной киевский князь Святослав Игоревич. Признать эти регионы исконной «вотчиной» российских государей было для польско-литовской дипломатии неприемлемо. Впрочем, и Великий Новгород, через который «Сказание о князьях владимирских» рисовало транзит римской власти на Русь, хронисты Речи Посполитой считали вольной республикой, захваченной Москвой и незаслуженно покинутой королем польским и великим князем литовским Казимиром IV Ягеллоном.
