Ощущение гибельности империй было частью ренессансного мышления о прошлом и будущем, и именно историки первыми заговорили о том, что империя – огромные мыслительные фикции, созданные из воздуха, призраков и непомерно раздутых амбиций[746]. «Мальмсберийский монстр», посвятивший свою запретную книгу «Левиафан» дискуссии с Папским престолом и римской доктриной суверенитета, видел в Святом престоле и «
Идеи Томаса Гоббса, хотя и были под формальным запретом, оказывали немалое влияние на современников. В то же время его ход мысли об истоках имперской власти и о Священной Римской империи не был уникален и нередко встречается, прежде всего у историков-протестантов. Для сравнения: немецкий историк XVII в. Герман Конринг доказывал, что Священная Римская империя – анахронизм, несуществующее государство. Земли, входящие в ее состав, всегда управлялись не императором, а королями, иными государями и республиканскими властями[749].
В XVIII – начале XIX в. языки делегитимации были запущены как против империй, так и против Старого режима в целом. На смену историкам и отдельным мыслителям-оригиналам пришли интеллектуалы Просвещения, создавшие на месте монархий Старого режима Республику Писем и Империю Разума. Лейбниц, поручивший модель Северной империи русскому царю Петру Алексеевичу, видел в Северной империи инструмент для деструкции подобного подобным. Создание такой Империи могло нанести удар по бытующим в Европе имперским формам и дискурсам, а вместе с тем переустроить российское общество в том направлении, которое Лейбниц считал естественным ходом событий. Этот замысел лишь частично совпал с планами Петра I, о чем он уведомил философа, но доктрине Московского царства был нанесен сокрушительный удар с неожиданной стороны – рукой самой высшей власти, которая вслед за протестантской критикой истории сокрушила царство, преследуя ту же цель, которая в Европе и Англии виделась как построение суверенного королевства в противостоянии со Святым престолом и Священной Римской империей.
Родословная исконность российской власти в том ее понимании, которое звучало в Степенной книге, вступала в противоречие с новым учением, идеалом светского суверенитета и планами царя Петра Алексеевича узаконить свое потомство от Екатерины Алексеевны и натолкнулась на конкурирующие доктрины исконности, ворвавшиеся в российскую науку. Конкуренцию составлял ряд догадок, которые на правах неподтвержденных гипотез бытовали в восточно- и центральноевропейской книжности с XV в. В годы Северной войны начала XVIII в. определился и главный конкурент европейским и российским версиям прошлого. «Встреча» Шведской легенды, созданной в ответ на имперские выпады Ивана Грозного в адрес династии Ваза в годы Ливонской войны, с Прусской легендой, созданной в Москве в ответ на союз Габсбургов с Ягеллонами около 1515–1517 гг., не могла закончиться мирно. В трудах шведских ученых рубежа XVI–XVII вв. получили развитие суровые приговоры Прусской легенде, прозвучавшие в окружении Яна Замойского и Стефана Батория. Этим оценкам суждено было обрести научную форму в начале XVIII в. в самой России.
Диссертация Г.‑З. Байера «О варягах», статьи «О происхождении Руси», «География Руси и соседних областей по данным северных писателей» пересматривали связь между варягами и Пруссией, Пруссией и Римом и заслуживали обсуждения и в рамках политических ориентиров Петра I, и в первых ученых проектах Петербургской академии наук. Вызванная ими дискуссия нанесла непоправимый удар по историческим фантазиям Прусской легенды в обстановке, когда ни один российский ученый местной выучки не решился на подобный пересмотр[750].
Диссертация Байера начинается с рассуждения, в котором со всей остротой впервые зазвучал вопрос, подрывающий основы Прусской легенды:
