Представленный выше набор интеллектуально-политических усилий по созданию имперской идеи в России не составляет единой истории. Сама задача создания империи для русских культур XV–XVIII вв. не коррелировала с внутренними потребностями и неоднократно эксплицитно отрицалась высшими властями как таковая. Изученные усилия – это попытки заимствования всякий раз «неместных» языков, которые в каждом изученном примере трудно было приспособить к существующим взглядам на прошлое и на современность. И эти усилия на краткий временной промежуток и, как правило, внося конфликтность в существующие отношения, прежде всего и почти исключительно в дипломатии, разрубали узлы накопившихся противоречий.
Парадоксально для централистских доктрин, в том числе историографических, имперские идеи в России изучаемого периода, выразительно апеллируя к наследию Октавиана Августа и его вымышленного – впрочем, впервые за пределами в России в прусской, польской и литовской книжности – брата, возникли в Москве за несколько десятилетий до начала расширения государства, нацелены были вовсе не на территориальное приращение и ни в одном из этих экспансионистских продвижений никак не упоминались. Прусская легенда в России возникла в противостоянии с Ягеллонами после захвата Смоленска и Оршанской битвы и после смены политики Габсбургов в 1515 г. Ее автором был, несомненно, осведомленный в международной политике человек или коллектив советников великого князя, которые должны были откорректировать взгляд на прошлое и настоящее в точном соответствии с задачами политического момента. Выполнить такую работу самостоятельно не могли ни Спиридон-Савва, ни Дмитрий Герасимов, ни Михаил Медоварцев, хотя участие последних двоих (особенно М. Я. Медоварцева) в литературном оформлении «Сказания о князьях владимирских» вероятно. Вряд ли подобная работа велась без участия кого-то из придворных «немцев» уровня князя М. Л. Глинского. Эта легенда не только – и не столько – содействовала расширению границ России и международному статусу Русского царства, но в большей мере даже препятствовала этим процессам, служа помехой в поиске
Рассыпание Прусской легенды на множество версий в конце XVI в. не было вызвано полемикой Стефана Батория с Иваном Грозным, в которой московские заявления о своем имперском происхождении были подробно освещены как вымыслы, изобличены в недостоверности и домысливании известных всему миру источников. Политическое противостояние поддержали ведущие польские, литовские, имперские и римские интеллектуалы. Царь и его окружение незначительно развили ядро легенды, позаимствованное из «Сказания о князьях владимирских», вероятно, особой редакции, хранившейся в царском архиве или Посольском приказе. Результаты этих доработок превратили легенду в инструмент саморазоблачения, поскольку, в отличие от составителей ядра «Сказания» и его ранних редакций, царь Иван Грозный и его советники либо обладали представлениями о мире, весьма далекими от элементарных знаний своего времени, либо полностью подчинили неисполнимые политические амбиции немыслимым фантазиям. Именно в результате этих преобразований изначального текста между Прусом и Иваном Грозным образовалось всего 14 родословных колен в посольской практике и 17 степеней и 34 колен от Пруса – согласно Степенной книге. Прус превратился из неопределенного по степени родства с Октавианом Августом в его брата, а его владения вместе с прусскими городами в Прусской земле сначала достигали Немана, а затем в Послании Полубенскому были расположены «по реке глаголемую Неман».
