Стефан Баторий превратил Послание Ивана Грозного Полубенскому 1577 г. и ответ посольству Крыйского начала 1578 г. в мобилизационный ресурс для проведения пропагандистской кампании на сеймиках Речи Посполитой 1578 г. в поддержку задуманного им военного ответа Москве. Нелепость Прусской легенды способствовала планам короля, тогда как ответы Ивана Грозного на манипуляции Прусской легендой в стане Стефана Батория перестали вызывать хоть какое-то доверие, несмотря на то что основы Прусской предыстории российской власти звучали на переговорах с Речью Посполитой еще с декабря 1563 г. План Московского похода Стефана Батория опирался на контрпропаганду, основанную на переосмыслении Прусской легенды и на доведении до логической полноты отдельных высказываний, звучавших на переговорах с великим князем московским, в его речах и посланиях. Царь стремился восстановить власть над «всей вселенной», прикрываясь стариной и правами, идущими будто бы от Октавиана Августа. Его амбиции происходить от брата Августа по имени Прус, будто бы владевшего Пруссией, означали, что «Московит» стремится занять не только незаконно захваченную им Ливонию, но и территории Великого княжества Литовского и находящегося в ленной зависимости от короля Прусского герцогства. Запугиванием Ливонии и литвинов Иван Васильевич добился того, что король вынужден был поднять всю боеспособную шляхту на войну против узурпатора и захватчика.
Другим наследием Прусской легенды в российской политике было зарождение Шведской легенды в противовес российским мифам. Шведские ученые ориентировались на мнение «историков», раскритиковавших бездоказательные амбиции Ивана Грозного произвести себя от Октавиана Августа и его вымышленного брата Пруса. Их продолжателями и стали академические ученые России начала XVIII в., вступившие в полемику с российскими коллегами и доказавшие в очередной раз баснословность политических родословий начала XVI в.
Дистанция, пройденная российскими прочтениями Прусской легенды между 1584 г., когда умер Иван Грозный, и 1816 г., когда были опубликованы первые тома «Истории Государства Российского», – путь от переосмыслений и адаптаций к решительному отвержению и осмеянию. Между этими двумя событиями происходила вялотекущая утрата первоначальных смыслов, стимулировавших около 1515–1517 гг. русскую историческую мысль к решительному пересмотру прошлого в пользу его имперского римско-прусского истолкования. Около 1598 г. предпринималась попытка заменить братский дуумвират Пруса и Октавиана Августа удобной для Бориса Годунова схемой правовой преемственности более историчных Цезарей Октавиана Августа и Тиберия. Во время Смуты в России возникла перспектива прихода к власти даже одного или нескольких Августов, которые своими именами наносили упреждающий ономастический удар конкурентам в борьбе за высшую власть. После Смуты неоднократно предпринимались попытки дополнить и развить канонический текст Степенной книги в той его части, которая касалась Прусской легенды (ок. 1650 и 1699 гг.). И вплоть до царя Петра I Алексеевича никто из интеллектуалов не предпринимал попыток упразднить «Прусский фактор» из русской истории.
Как можно было убедиться из проведенного исследования, Прусская легенда так и не срослась в русском историческом сознании с Повестью о новгородском клобуке. Образуя логическую духовно-секулярную пару, сопоставимую с католической «инвеститурой», симфония Прусской легенды и Новгородского клобука не была осмыслена как целостный миф и состояла из двух разобщенных сказаний. Оба были разоблачены реформами царя Петра Алексеевича и историческими выкладками Феофана Прокоповича, тогда как историки Петровской эпохи не были в состоянии угнаться за изгибами высочайшей воли и еще около 100 лет продолжали дискуссии о нарративных догмах, покинутых своими создателями.
