Император Святой Руси полностью

Зарождение историографии и самого жанра истории часто изображается как следствие сдвига, произошедшего на рубеже Средневековья и Нового времени. Согласно такой схеме, простой рассказ превращался в методичное изложение[788], фиксирующее повествование – в контекстуальное истолкование[789], сакральная история – в светскую[790], хроника – в историю[791].

В России этот момент наступил, казалось бы, с выходом «Истории Государства Российского» Н. М. Карамзина. А. С. Пушкин, полемизируя с Н. А. Полевым в 1830 г., превозносил «Историю» знаменитыми словами:

Взгляд на летопись у Пушкина выражен в драме «Борис Годунов» (1‑е изд. – 1831 г.). Персонаж этого художественного произведения Григорий Отрепьев в сцене «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» рассуждает:

Пушкинский Григорий Отрепьев угадывает жанр, в котором работает его наставник Пимен, потому что другого жанра повествования о своем прошлом в 1603 г. в России не существовало. Так мог считать А. С. Пушкин. Главный источник его драмы – «История» Карамзина. Впрочем, Н. М. Карамзин в VIII и IX томах «Истории» в качестве одного из источников повествования постоянно указывает «Историю» князя Андрея Курбского. Пушкин знал о Курбском не только из «Истории» Карамзина, но и был лично знаком с Василием Федоровичем Тимковским, историком из кружка Н. П. Румянцева, который в монографическом формате изучал творчество и «Историю» А. М. Курбского. Чтобы избежать противоречия, Пушкин, отчасти вслед за Карамзиным, называет «Историю» Курбского «жестокой летописью»[794]. Слава первого русского историка была, таким образом, отобрана у Курбского (который в трагедии «Борис Годунов» незримо присутствует в образе своего сына) и передана Н. М. Карамзину. Трагедия Пушкина закончена в Михайловском 7 октября 1825 г., когда Карамзин работал над XII томом «Истории». События у Пушкина разворачиваются в рамках хронологии XI тома «Истории», который вышел в печати вместе с X томом в начале 1824 г. Пушкин ликовал в связи с их выходом: «Что за чудо эти 2 последние тома Карамзина! Какая жизнь! Это злободневно, как свежая газета»[795]. В этих двух томах около 40 примечаний в общей сложности упоминают еще одну «Историю», непосредственно посвященную событиям Смуты, автором которой был Авраамий Палицын. Были и другие литературные памятники XVI – начала XVII в., содержавшие это слово в названии, но время для истории, по мнению поэта, в ту пору еще не наступило.

Этот взгляд уже в IV в. выразил Гай Марий Викторин в формуле «сперва были анналы, позднее появились истории». Он выдержал разностороннюю критику. Прежде всего, в античных культурах не возникло риторических концепций, позволявших анналы при помощи определенных в рамках теории риторики приемов превращать в истории, а следовательно, оказался под вопросом и не вызывал общего согласия сам принцип, согласно которому анналы – это рудиментарная форма по сравнению с более рафинированными историями.

Кроме того, смена деклараций и названий (даже если авторы рассматривают и используют их как строгие предписания) сама по себе не означает, что произошло преобразование в изложении[796]. Например, в концепции Бенедетто Кроче понятие «хроника» отождествляется не с историографическим жанром, а с определенным способом мышления, не обязательно присущим авторам средневековых анналов и хроник: