Первым последовательным критиком Прусской легенды в XVII в. был, по всей видимости, хорватский католик на русской службе Юрий Крижанич, видевший в вымыслах о прошлом помеху для реализации своего проекта всеславянского единства под эгидой объединенной церкви. Судьба Крижанича и его сочинений подсказывает, что в подобном ракурсе рассуждения в России 1660‑х гг. не приветствовались. Было бы немыслимо вторгаться в пределы высшей власти, учитывая, что венчание на царство происходило «по древнему царскому чину» с использованием регалий, происхождение которых из Римской империи Октавиана Августа и Византии Константина Мономаха не было предметом обсуждения. Не подвергалась легенда сомнениям ни в годы Смуты (по всей видимости, наоборот, в начале XVII в. она испытала расцвет и более широкую популяризацию), ни в результате воцарения Романовых (они приспособили римское происхождение российской княжеской власти к своей предыстории по схеме, отличной от схемы Бориса Годунова), ни в противостоянии Никона с царем Алексеем Михайловичем и старообрядцев с никонианами. В те же годы, когда Крижанич начал работу над своей «Политикой», был создан ряд артефактов, фресок, миниатюр и икон (среди прочих – икона Симона Ушакова «Древо государства Московского»), утверждающих прямое «стволовое» родство Михаила Романова с Иваном Калитой. Возложение Шапки Мономаха и других регалий на венчаемых царей происходило в точном соответствии с той предысторией, которая вела к Прусу и Октавиану Августу.
Имперский титул Петра I задавал новую перспективу, присваивая монарху высшие атрибуты власти ipso facto его высшей власти, в соответствии с теми аргументами наук о власти, которые С. Пуфендорф, Г.‑В. Лейбниц и Дж. Локк применяли для конструирования высшей власти как таковой, видя в ней защиту для народного блага (в России оно не мыслилось как национальное) и вечный политический двигатель, достигающий своей финальной фазы (перед новом поворотом) в Северной монархии. В отличие от Ивана Грозного в 1547 г. царя Петра Алексеевича в 1721 г. венчала не история в ее преемстве и символической полноте, а разрыв – императором Петр I стал, чтобы перестать быть царем, поставить крест на церковно-политической унии и одновременно на выборной монархии, возвысить свою власть не только над своим «народом», то есть всеми подданными настоящего, но и над будущим в лице своих потомков и народа будущего. Рациональная воля абсолютного правителя представляла особую империю, моделирующую это понятие, а не наследующую его от предшествующих образцов. Превращение царя в императора лишало символического смысла обряд, утверждающий династическую преемственность с римским родом, и допускало власть над самим царским венчанием, право назначать наследника в силу безграничного милостивого суверенитета власти как таковой. Это не значило, что будущее власти решала одна воля правящего монарха. Сама воля была погружена в его роль Отца Отечества, поскольку, по С. Пуфендорфу, «истина политики» в том, чтобы правитель заботился о «благополучнейшем состоянии» народа и управлял им при помощи законов, которые согласуются с «законом натуральным». Венчание на царство в силу родословного права на продолжение рода Октавиана Августа (а тем более противного разуму Пруса) – это не аргумент в пользу принятой царем Петром Алексеевичем для себя и своего наследника доктрины, а очевидная помеха.
На смену Прусу и Октавиану Августу пришел Андрей Первозванный – орден в честь святого апостола был учрежден царем Петром Алексеевичем и в 1762 г. проник в коронационное чинопоследование. Шапки Мономаха (Первого и Второго наряда) и Августовские регалии отошли на задний план, а начиная с коронации 28 июня 1762 г. – на аналой Кремлевского Успенского собора. Культ апостола Андрея не затрагивал оснований политической власти, поскольку, в отличие от Октавиана Августа и Пруса, соединял российских монархов через «Покровителя России» (Patronus Russiae) напрямую со Спасителем в обход Римской империи. В то же время попытки «возродить» Прусскую легенду в коронационных чинах и властной риторике после Петра I предпринимались неоднократно (с коронации императрицы Анны Иоанновны была воссоздана, например, «крабица» Цезаря Августа). В научном знании XVIII – начала XIX в. эти усилия не нашли поддержки. Для Прусской легенды наступил период упадка и осмеяния. Историческая наука между Г.‑Ф. Миллером и Н. М. Карамзиным в полусвободных условиях дезавуировала ничтожество Прусской легенды, а сама история как наука в России превратилась в орудие развенчания имперских амбиций. Выхолащивание исторической составляющей из Прусской легенды лишало и ее саму, и всю ступенчатую «стволовую» конструкцию царской власти в России с воплотившими ее зримыми артефактами в виде регалий, ритуальных облачений и выходов, исторического экспонирования на посольских церемониях и тому подобных рациональных оснований. Взамен от исторической науки власть не получила ничего, кроме площадки для дискуссий и цензурных ограничений.
