«Новый тип» истории представляется исследователю проявлением архаичного провиденциализма. Вопрос об обстоятельствах развития провиденциализма в русском историописании XVI в. требует все же специального изучения, учитывая, что XVI в. и последовавшее за ним Смутное время вызвали всплеск знамений и их толкований, и было бы парадоксально, придерживаясь логики эволюционного развития исторических жанров, видеть связь между становлением «истории» как особого жанра и, наоборот, усилением, а не ослаблением провиденциализма. И для такого хода мысли имеются определенные основания, учитывая неизменные повествовательные стратегии, отразившиеся в первых масштабных русских историях – «Истории» А. М. Курбского, «Временнике» Ивана Тимофеева, «Сказании» Авраамия Палицына, а также в ряде сходных с ними произведений.
Нельзя не заметить и глубинного стадиального сходства культуры (и в том числе исторического мышления) Московского периода с европейским классическим (или даже ранним) Средневековьем[807]. Эдвард Кинан полагает, что в московском летописании начала XVI в. отсутствовала развитая концепция
«истории» как абстракции или систематического исследования, отличающегося от простой записи прошедшего[808].
Принимая тезис о необходимости в случае с Московией приспособить мышление и методологию «к проблеме понимания довольно архаичной и фрагментарной культуры», невозможно согласиться с противоположным тезисом в отношении средневековой западноевропейской исторической мысли. Степень преувеличения ее концептуальных достоинств Э. Л. Кинаном заметна при сравнении его рассуждений с построениями Б. Гене. Эдвард Кинан полагает, что
«не было славянского эквивалента слову „historia“, а современное слово „история“ появилось в славянском и русском языках в конце XVI века», что «летописцы Московии в начале XVI века в отличие даже от более ранних западных историков не делали попыток обоснования своей деятельности или комментирования важности событий, которые они записывали»[809].
Оба этих утверждения неверны, и ниже мы увидим много подтверждений тому, что
Новые черты исторического описания Э. Л. Кинан обнаруживает в Степенной книге: исчезла летописная форма, божественное предначертание сменилось процессом подъема национальной династии, усилилась назидательность, в описании людей зародился психологизм[810]. Это рассуждение, как и связанное с ним замечание о круге чтения «великорусских историков», также не может быть принято. Если примерно до начала XVII в. и не встречается случаев знакомства книжников с трудами Тацита, Фукидида, Геродота, то все же неясно, почему, с точки зрения Э. Л. Кинана, служащие опорой русским писателям византийские хроники «не содержали абстрактных исторических построений и тех проблем, которыми обычно задаются историки»[811].
Возникают вопросы, ответы на которые вовсе не само собой разумеющиеся. Можно ли представить себе историческое повествование, которое не содержало бы никаких «абстрактных исторических построений»? Что за проблемы, которыми «обычно» задаются историки? И какие именно историки, в какие исторические периоды и в каких обществах? Можно ли считать, что летописная форма изложения не позволяла создавать цельных рассказов и сама по себе не предполагала особой цельности? Какие, наконец, идеи нельзя усвоить, если не прочитать Геродота или Тацита?
