И сего ради много помышлях сие дѣло начати и возбраняем есмь от рукодѣлиа, еже стяжати чим живот кормити, Божиим же попущением нашедшу искушению тяжку и за многое уныние и скорбь одержащую, получих таковыя книги, начах таковое дѣло и многа лѣта в сих упражняася и въстерзаа от многих лѣтописных книг добрѣйшаа, якоже цвѣты нѣкиа и совъкупляа воедино или якоже сот медвеный исполнь сладости духовныа, или яко очи осторг от всѣх тех книг, мног же подъях труд за разгласие речей в тѣх книгах, изыскуя праваа и за разгласие многих пословиць[892].
Всю исследовательскую часть своего труда автор стремился скрыть, оставляя в готовом сочинении лишь ее результаты[893]. На его написание ушли «многа лѣта». За этой привычной формулой особые творческие усилия. Писатель отказывается от нормального образа жизни (признавая его нормальность), вместо рукоделия ценой многого уныния и скорби приобретает необходимые книги, упражняется в их чтении и разумении, выбирая из них самое нужное и обдумывая противоречия между ними. Преодолевая «разгласие» речей и пословиц, вступая в спор с невежественными и неосведомленными людьми, он создал Хронограф[894].
Даже если это компилятивный свод, на его подготовку ушла жизнь, а составитель признается, что ради своей работы забросил обычные светские дела, а следовательно, вел подготовительные работы не как монах, а будучи мирским человеком и нуждаясь в средствах на пропитание. От этих слов возникает ощущение, что работа хрониста (хронографа) не просто редкая и трудная, а в принципе невозможная при обычном течении дел человека. Мирской писатель, вынужденный устраивать свой быт, не может заниматься интеллектуальным трудом. Получение книг, послуживших источниками для работы, связано с жизненными потрясениями, о которых сказано одной фразой, и они не включены в сам рассказ, а скрыты тайной его создания.
Работа летописцев и хронистов рубежа XV–XVI вв. определялась их отношением к предсказаниям. Знаков свыше было все больше, но еще больше – возможностей для их истолкования. Страшные предзнаменования вызывали массовый интерес, и приходилось считаться с появлением знатоков, высказывающих мнение о будущем или пользующихся услугами астрологов. В Европе астрология, будучи под церковным запретом, пользовалась широкой популярностью и интересом со стороны ученых[895]. Теоретическая астрология занимала богословов и опиралась на толкования сочинений Аристотеля и Псевдо-Аристотеля. Влияние небесных тел на земную жизнь рассматривалось в рамках этой традиции в натурфилософском смысле как прямое воздействие (проистечение звездной материи и ее вторжение в земные события)[896].
