Изобретение современности тесно связано с ощущением анахронизма, которое, на первый взгляд, касается только отличий прошлого от настоящего. Однако исследователи культуры Ренессанса показали, что анахронизм привел к пониманию моментальности текущего момента. И если бы Лоренцо Валла и другие представители риторической школы не разработали язык интерпретации прошлого, человечество не смогло бы увидеть того образа современности, который неотъемлем от модерной эпохи. Летописная статья, посвященная толкованию знамений, ни о каком анахронизме не говорит, как если бы ее автор даже не подозревал о существовании принципиальных и непреодолимых темпоральных различий между эпохой иудейских царей и войн великого князя с мятежными новгородцами. Вчитаемся в слова: «…в лета и во дни Давыда царя или Соломона и Исаиа пророка или Езекѣя царя, или Ахазя царя, бысть сие или ино. Сиа же являхуся и в нынѣшнее времена, еже и очи наши видяху». Из этих слов следует, что «наши очи» в современности видят не что-то отличное от очей тех, кто жил две и три тысячи лет назад.
Работа книжника протекает среди отражений и подобий, и чтение книг Ветхого Завета избавляет интерпретатора знамений от дополнительных усилий по дешифровке и преодолению непонятного в событии. Бог всесилен, но не обладает никаким другим языком для общения с людьми, кроме того, который уже неоднократно вступал в интерпретацию, а сами участники событий не обладают никакими другими ресурсами в историческом действии и взаимодействии помимо тех, что уже сбывались в предшествующих событиях.
Наставления московского книжника конца XV в. мало отличаются в этом от хода мысли его младшего современника – Франческо Гвиччардини, автора среди прочих трудов «Диалога об управлении Флоренции» (1523–1529 гг.). Как пишет Джон Покок об интерпретации истории у Гвиччардини:
Уроки истории подкрепятся уроками опыта, потому что все, что есть, уже было некогда, и все, что было, повторится снова. Единственная трудность заключается в том, чтобы распознать это и не впасть в заблуждение, посчитав его чем-то новым[887].
Обращение к современности у московского книжника подкрепляется единственным, но надежнейшим для современников аргументом личного участия, который обосновывает всю череду предыдущих сравнений с библейской историей (с «прежними временами»). Последние события не содержат для летописца ничего нового, он как будто и не знает, что новизна может представлять интерес для книжника. Заслуживает комментария только то событие, которое «несть по обычаю». Всякий раз, думая о происходящем, книжник должен различать обычай и его нарушение. Бесконфликтное изложение при этом невозможно. Исторический сюжет в летописи развивается благодаря переходам от нарушений к стабильности и обратно, а деяния людей говорят об их готовности ко все новым испытаниям.
Вместе с тем предписание из Московского свода показывает, что перед занесением в книгу окончательного варианта статьи первоначальная запись и другие источники составителя подвергались тщательной обработке, длившейся по меньшей мере столько времени, сколько требовалось для осмысления последствий знаменательного события. Даже работа компилятора оказывалась многотрудной. Приходилось сверять сведения разных источников об одном и том же событии и отбирать наиболее надежные, занося их в сочинение после сравнения с событиями библейского и недавнего прошлого[888]. В результате писатель, ответственный за всю эту работу, проводил сложное исследование, расспрашивая прямых и косвенных свидетелей событий[889], разыскивая рукописи и вчитываясь в ветхие книги[890], разбираясь в переводах, неполных и поврежденных чтениях[891].
Зная все это, было бы излишней придирчивостью не доверять автору Хронографа 1512 года и считать данью риторике его проникновенное признание:
