Император Святой Руси полностью

Прозорливость мудреца-истолкователя уживалась с его смирением перед неисповедимостью путей Господних. Астрология приводила в замешательство интеллектуалов потому, что предоставляла ее адептам свободу вне Бога или в делах Бога и побуждала к активному раздумью и оценкам знамений. С богословской точки зрения астрология несла угрозу для христиан, поскольку посягала на тайну Божественного замысла. Небесные и земные тела, одушевленные и неодушевленные, в Повести временных лет (со ссылкой на Епифания Кипрского) представлены как подчиненные ангелам, которые по повелению Бога направляют своих подопечных[920]. Нельзя при этом предугадать не только знамения, но и обстоятельства раскрытия их значения, а следовательно, подобный поиск был бы покушением на сокровенное. К концу XV в. в русской книжности были известны космологические выкладки «Христианской Топографии» Козьмы Индикоплова (VI в.)[921], который прямо опровергал Платона, Аристотеля, Птолемея

Пифагорейству Козьма противопоставлял Священное Писание и убеждение, что небесными светилами движут ангелы, а вся Вселенная управляется только Богом. Филофею были известны как хронографическая традиция (отразившаяся в Повести временных лет), так и «Христианская Топография», и он использовал эти знания, когда обращался к теме смены царств и к полемике с астрологией[923].

Каноничный путь в истолковании знамений подробно раскрыт в изученной выше летописной статье 1470/71 г. Писатель, перерабатывая черновые заметки, должен был разгадывать знаки и вступал на зыбкую почву осмысления Божественной воли. Идея о том, что «знамения не бывают никогда на добро», ограничивала свободу героев повествования и подталкивала к выводу о неизбежности зла. Эта сентенция о знамении как скрытом предупреждении была общим местом и в русском летописании[924], и в европейской средневековой историографии[925]. В отличие от учений о всегда милостивом Боге (например, от «всегда благой Фортуны» в «Утешении философией» или «света разума» в «Божественной комедии») и от новостной повестки классической и модерной эпохи (в данном случае различия между этими формами мышления не принципиальны) страшные знамения не были главными или влиятельными новостями, поскольку они носили сакральный характер, были скрыты даже в своих проявлениях от простых смертных, а в задачу специально подготовленных толкователей входило не только их сакральное же объяснение, как мы видели, само по себе трудоемкое и долгосрочное, но и их отнесение к предметам истолкования, в отличие от ложных знамений. По этой же причине были возможны добрые знамения или страшные явления, последствия которых неоднозначны или ничтожны[926].

В подобной оптике рассказ, не содержащий ни следов знамений, ни комментариев об их раскрытии, мог быть истолкован как набор малозначимой информации, не позволяющей выполнять основную мыслительную работу ученого. Для тленного мира отсутствие знамений и их раскрытия было по определению добрым знаком. Бог не карал, следовательно, в мире «тишина бысть». Направленностью взгляда летописца управляла давнишняя традиция – в категорию знамений не попадали малозначительные сферы жизни, а в княжеских и высших церковных делах отсутствие знамений позволяло самим предметом повествования ограничивать карательное значение истории. Когда оптика бытописателей расширилась на те сферы, где знамения не были столь заметны из прежней перспективы, но были по своей таинственности и внушаемому ими страху подобны обычным знамениям, возникала угроза оказаться перед лицом повсеместно наступающего апокалипсиса.

Злые деяния происходят попущением Бога и вызывают Его гнев, приводящий людей на покаяние. Летописцы скрываются за формулами смирения («кто бо свесть ум Господень и таиная Его твореная кто весть»), но допускают, что знамения:

– предвещают казнь за грехи;

– сами являются наказанием;

– заслуживают упоминания, даже если их значение сразу не обнаруживается;

– благодаря коллективной молитве могут быть нивелированы или обращены на добро[927].