Иже бы еси ни въсталъ, ни селъ, ни елъ, ни пилъ, ани починалъ жадного дѣла, нижли подлуг чтения звезднаго[947].
Пророчество, как и толкование знамений, было тесно связано с представлением о «казнях Божиих», благостных и наводящих на покаяние, – тогда как предсказание опиралось на таинственную аналогию небесного и земного миров, а также на волшебные способности предсказателя[948]. Пророчество, как правило, только предостерегало и стимулировало к покаянию и молитве, а гадание имело значение постольку, поскольку предоставляло или закрепляло совершенно определенные схемы и рецепты деятельности.
Острота проблемы толкований была связана с тем, что она оказывала влияние на политику. Около 1523–1524 гг. состоялась переписка ученого монаха Максима Грека с придворным Ф. И. Карповым, отстаивавшим право предсказателей на участие в совете государя[949]. Д. М. Базиле реконструирует подтекст суровой реакции старца:
Если врата знания открываются неуполномоченными астрологами, опирающимися на свои интерпретации движения звезд, человек теоретически может изменить свою судьбу и, таким образом, исказить божественный замысел на свои собственные цели[950].
Развивая мысль итальянского исследователя, можно заметить, что ни в одном из своих известных ныне сочинений Максим Грек не отвергает возможность предсказывать будущее. Более того, в «Истории» князя А. М. Курбского содержится рассказ о том, как на пути в Кирилло-Белозерский монастырь в 1553 г. царь со всей семьей и близкими советниками остановился в Троице-Сергиевом монастыре и старец Максим посоветовал ему,
да не ѣдет на так далекий путь, наипаче же со женою и с новорожденным отрочатком[951].
Царь упорствовал, поскольку дал обет отправиться «к святому Кирилу»[952]. Князь Андрей Курбский не обращает внимания на мысль о «богоугодном обещании», объясняя поступок царя влиянием дурных советников-монахов, советующих не «по разуму духовному», а с низменными целями[953]. Старец предрек скорую гибель младенца-царевича Дмитрия Ивановича (I)[954]. Есть аргументы в пользу того, что Максим Грек выполнял функцию придворного толкователя. В 1531 г. его осудили, в числе прочего (также вменялись ересь, государственная измена) – за чародейство, в результате которого «князь великий гнев свой на него утолит и учнет смеятися»[955]. Суд признал за старцем Максимом чудесные способности, однако квалифицировал чудо как результат волхования.
Но даже если весь рассказ о предсказании смерти царевича Дмитрия Ивановича (I) в «Истории» Курбского – литературная фикция и подобной беседы между царем и старцем Максимом не было, автор не случайно опирается на авторитет Максима Грека, ссылаясь на высокопоставленных свидетелей: благовещенского протопопа Андрея, князя И. Ф. Мстиславского и А. Ф. Адашева[956]. Дальнейшая цепочка рассуждений о злых и добрых советниках в «Истории» развивается от сюжета о предсказаниях, то есть как бы в рамках полемики, отразившейся на переписке Максима Грека и Ф. И. Карпова[957]. Курбский не выходит за те же рамки, когда предрекает в «Истории» смерть царевича Ивана Ивановича и превращение Ивана IV в «убийцу сынов». Впрочем, весь этот отрывок в древнейшем виде «Истории» читается в тексте в скобках, что в пунктуационной системе ученого князя означало приписку-дополнение к основному рассказу:
[От чего Боже сохрани тебя и не попусти тому быти, Господи, Царю вѣком, бо уже и то аки на острею сабли висит, понеже аще не сынов, но соплемянных и ближних в роде братию уже погубил еси][958].
Это вряд ли случайная обмолвка или следование слухам о семейных конфликтах Ивана Грозного. Вероятнее представляется интерпретация, согласно которой князь Андрей Михайлович знал уже о событиях в Александровской слободе в ноябре 1581 г. и свое предсказание превращал в часть
