С такой интерпретацией можно согласиться во всем, кроме того, чтобы видеть в ней ключ к замыслу книжника Филофея. Он не отчитывался «малыми некими словесами» перед великим князем о проделанной идеологической работе и не представлял на его суд меморандум о Третьем Риме. Таких целей у скромного псковского монаха XVI в. не могло быть, их додумали исследователи, мыслящие в геополитических, политико-богословских и метафизических категориях. Представление о Третьем Риме как церковном апокалиптическом или пророческом учении сформулировали все ведущие специалисты, обращавшиеся непосредственно к образности сочинений Филофея. Среди них В. Н. Малинин, Х. Шедер, Н. Е. Андреев, А. Л. Гольдберг, Ф. Кемпфер, П. Ниче, Н. В. Синицына. Все позднейшие побочные формы восприятия этого учения, которые наслаиваются и развивают его в различных направлениях, находят лишь самые пунктирные доказательства в текстах псковского старца. Впрочем, и образ Апокалиптической жены, и ответы на астрологический «вызов» эпохи, и пророческие предсказания неотрывны в посланиях псковского старца начала XVI в. от бытовых, почти будничных вопросов, понять которые за масштабной образной игрой книжника не так просто.
Учение о последнем Риме точнее было бы считать конвенциональной идеологической и богословской конструкцией, доносящей до адресата в аллегорической форме ответ на тревожащий его вопрос. Третий Рим – миф ученых книжников, который благодаря своей простейшей логике позволял соединить учение о создании, развитии и конце мира с насущной современностью. Тексты Филофея настолько аллегоричны, что даже непонятно, кому и почему они адресованы. Послание Филофея Василию III (Ивану IV) не является литературным текстом, его невозможно осмыслить как литературное произведение, в котором явлены его замысел, адресат и читательская аудитория, присутствует стилистическая авторская работа и прочие маркеры художественности. Это текст, в котором старательно обойден мотив его создания. Поэтому более столетия длящийся научный разбор посланий не принесет нам ответов на вопрос о цели их создания, а дискуссию по частностям невозможно свести к единому знаменателю, иначе как приняв ряд положений как часть привнесенного исходного знания. Таким исходным знанием, интерпретацией апокалиптического мифа будет мой свод особенностей послания Филофея, которые не противоречат интенции, но нигде прямо ее не называют, ни эксплицитно, ни имплицитно. Почему? Именно потому, что ее нельзя было называть. Было бы грубым нарушением этикета, если бы в послании прозвучал хоть малейший намек на неизбежность развода в великокняжеской семье.
Почему же потребовалось учение о Третьем Риме? Ближе всего к ответу, на мой взгляд, подошел А. И. Филюшкин, когда прямо отказался именно от того ответа, который, на мой взгляд, ближе всего к истине:
Что характерно, Филофея, в отличие от нестяжателей, совершенно не интересовал сюжет с разводом Василия III и нарушения им церковных канонов. Он размышлял о куда более высоких и масштабных вещах, и идеальные требования, предъявляемые к великому князю, принадлежали к куда более значительной сфере[1079].
Что может быть более значительным для спасения Царства, для наследственной монархии, чем рождение наследника у царя?
