Второй, в целом более скептический подход опирается на строгую источниковедческую базу. А. Л. Гольдберг показал, что апелляция к древнему происхождению рода в сочетании с тенденцией «ввести историю своей страны в рамки традиционной сакральной схемы „спасения человечества“» была типична для феодальной культуры, и в этом смысле новое предание о родстве московских царей с римскими императорами ново лишь тем, что включало «Русь в круг мировых держав»[1059]. Между так называемой теорией «Москва – Третий Рим» и дипломатической борьбой за царский титул, по мнению исследователя, нет прямой сюжетной связи[1060]. Наблюдения за московской идеологией М. Б. Плюхановой, Пола Бушковича, Йоэля Раба сняли с идеи Третьего Рима ореол национальной доктрины XVI в. (по крайней мере, до 1589 г.)[1061]. В результате полемических выступлений возникли новые исследовательские поля. М. Б. Плюханова настаивает на авторском происхождении «Третьего Рима» и его «некоей отчужденности от русского языкового обихода»[1062]. С другой стороны, в ее книге историческая словесность Московского царства рассматривается как конкретизация исторических формул, одной из которых был «Третий Рим»[1063].
Пол Бушкович вступил в полемику с Майклом Чернявским (выдвинувшим тезис о трех основах национального самосознания России: православии, автократии и «имперской теме») и пришел к выводу, что в его концепции обобщения зиждутся на одном типе источников – исторических легендах «Сказания о князьях владимирских», «Повести о Вавилонском царстве», «Повести о белом клобуке» и сочинениях Филофея. Они много дают для понимания исторического самосознания их создателей, но, по мнению П. Бушковича, русские обращались к прошлому главным образом посредством исторических нарративов типа Степенной книги, «Казанской истории», повестей Смутного времени: «Исторические нарративы представляют идею России во многих отношениях совершенно иначе, чем представлено в изображении Чернявского: имперская тема очень ограниченна, понятие „автократии“ вовсе не такое, каким мы могли бы его ожидать, и (что наиболее удивительно) теория Третьего Рима почти полностью отсутствует»[1064].
Й. Раба считает, что римским сюжетом не исчерпываются московские идеологические приемы; существенно также и то, какое место этот сюжет занимал в ряду религиозно-политических концепций, особенно в сравнении с эсхатологическим образом Нового Иерусалима, который, по мнению автора, заложил основы русского национального самосознания[1065]. Дэниел Роуленд, как и Й. Раба, предположил, что идея Москвы как Нового Израиля более широко представлена в московских источниках, но
сверх того, в отличие от теории Третьего Рима, эта тема не столько московская инновация, сколько наследие Киевской Руси и Византии, которое московиты просто сделали более выразительным. А поскольку эта же идея была очень популярна на раннем средневековом Западе, тема Нового Израиля скорее образует общее наследие, чем знак особого предназначения России (или политическую патологию)[1066].
Тезис скептиков получил поддержку в ряде обобщений и привел к появлению концепций истории московской общественной мысли XVI в. «без Третьего Рима»[1067]. В ряду столиц, чью «харизму» примеряли к Москве российские книжники, Киев, Сарай, Казань, Вена. Андреас Каппелер также оспаривает политическую интерпретацию и считает, что идеологической основой Московского царства был не «Третий Рим» и не идея «перехода империи»:
Эта идеология господства покоилась… на выделении особого, собственного исторического пути Руси и роли династии Рюриковичей в их основанной на экспансии успешной политике «собирания русских земель»[1068].
