Император Святой Руси полностью

Метафизический смысл, приписываемый историком наших дней учению о Третьем Риме, не терпит ни «бытовых», практических решений при изучении источников XVI в., ни углубления в почвенническую доктрину, переродившуюся в праворадикальные учения и нацизм. В каком-то смысле идея «мистической теории» важна для возрождения единства российской науки. Эта идея объединяет таких несходных исследователей и теоретиков, как В. Н. Малинин, А. В. Карташев, Н. А. Бердяев, Д. С. Лихачев, А. Л. Гольдберг и Н. В. Синицына. Она создает преемственность современной российской историографии с эмигрантской и дореволюционной российской наукой. Русистика в унисон повторяет деконструкции статуса «имперской» или «национальной» доктрины в Третьем Риме, низводя ее значение до маловразумительной и невостребованной книжной аллегории. Конечно, это звучит академично на фоне империализма, ищущего себе оснований в истории. Этих оснований нет, сказала бы современная наука, подразумевая, что из Третьего Рима 1520‑х гг. невозможно соткать Греческий проект и Панславянскую империю. Однако такой вывод настолько полемически заострен против идеологических злоупотреблений, что и сам становится в своем роде идеологической программой. Он открывает путь интерпретациям имперской идеи как ученой книжной конструкции, за которой реалии текста сводятся к нескольким цитатам, а сами тексты «о Третьем Риме» прочитываются в отрыве от других сочинений Филофея. Старательно обходя необъяснимые темы посланий (а на самом деле просто никак не истолкованные в исследовательской литературе), А. Л. Гольдберг и Н. В. Синицына исключили упоминание «содомского блуда» из технического заглавия Послания старца Филофея Василию III и даже из развернутой легенды к публикации послания.

Критика в адрес интерпретаций Третьего Рима ограничивается в книге Н. В. Синицыной разъединением метафоры на оптимистическую и пессимистическую составляющие, которые, по ее мнению, возникли у двух различных авторов под маской Филофея Псковского. Линия разрыва с предыдущими предубеждениями исследователей в книге Н. В. Синицыной проведена между концепцией священного метафизического царства и геополитической доктриной о Третьем Риме. Конечно, на фоне культурно-империалистического фразерства, влившегося в шовинистические и национал-социалистические доктрины XX в., концепции А. Л. Гольдберга и Н. В. Синицыной представляют собой большую ценность, и исследователям будущего предстоит по достоинству оценить достижения этих исследователей в текстологии, археографии, источниковедении. И все же невозможно понять, что особенного в церковной доктрине псковского книжника, что за метафизика могла быть в его интеллектуальных запасниках, если он гордился своей философской неграмотностью, все свое учение возвел напрямую к Священному Писанию и осуждал попытки отступить от него в «ереси», «кощуны» и «басни». Автор посланий М. Г. Мисюрю-Мунехину и Василию III не разработал никакой теории, а лишь развил понятный апокалиптический образ для тех целей, которые открывались за единством двух главных предметов его обсуждения – астрологии и содомского блуда. Все его «учение» в начале 1520‑х гг. никого бы не удивило, если бы оно не было востребовано и не зазвучало смелым и слегка завуалированным наставлением о том, как великому князю решить ключевой вопрос для трона – вопрос престолонаследия.

Идея общего дела, в самом ее отвлеченном понимании, касается гражданства и любых форм социальной инклюзии. Отказ в общности с кем-то означает отсутствие общего дела (то есть буквально: республики) между субъектом и объектом этого негативного взаимодействия. Как правило, отказ связан с доктринами отчуждения, представлениями о совместимости и культурности (цивилизованности). Неприятие варваров или, как говорили во Франции 1940‑х гг. о народах Французской Африки, дикарей, необразованных, феодалов в качестве возможных граждан республики-империи в равной мере отгораживало и Рим, и послевоенную Францию от колониальных регионов. Впрочем, как римляне в Галлии, Иудее и Египте в I в. до н. э., так и французы в Марокко, Сенегале и Вьетнаме в 1945 г. столкнулись с формами правления, которые угрожали разрушить единство империи изнутри. Сравнение указа императора Каракаллы 212 г. н. э. с постколониальной Францией 1946 г. стало предметом специального исследования Джейн Бербэнк и Фредерика Купера (во Франции 1945–1946 гг. обсуждались и примеры других композитарных форм гражданства – по аналогии с США, СССР, Швейцарией)[1167]. Как показал Фредерик Купер, за самой идеей модерного гражданства кроются многослойные пласты имперских и антиимперских коннотаций, а затем и различий между гражданством и подданством эпохи Французской революции, совершенно неадекватных для описания не-модерных стратегий[1168].