Император Святой Руси полностью

Если для культур, в которых были в разных обстоятельствах привиты, усвоены и переосмыслены принципы римского права, гражданство мыслилось как категория, причастная к конструированию политического суверенитета, этничности и подданства, то опыт включения в церковную койнонию (κοινωνία) наследовал от нецерковного гражданства прежде всего отрицание политического участия вне единства верных, образуемого сопричастностью посредством причастия[1169]. Неравенство, расслоение, градации на «чины» также показательны для динамики подобных сообществ, однако по своему первичному импульсу церковная койнония носит скорее антигражданский и антиимперский характер, сопротивляясь политическим модификациям римских образцов, как некогда церковная община верных противостояла Риму как Граду Земному. Нельзя ли полагать, что принятие в ряды своих (то есть не-модерных граждан), в том числе в койнонию, становилось проблемой для русских земель по мере расширения политических амбиций местных элит и, например, включения в состав Русского государства Великого Новгорода и Пскова, других немосковских территорий, иноверческих и иноязычных регионов, Сибири и т. д.?

Российская культура раннего Нового времени – а точнее было бы говорить о множественных формах ее культуры, о российских культурах – не выработала республиканских языков политического описания и не отразила целостной и авторитетной репрезентации России или ее сообществ в качестве республики. Само понятие республика – позднее заимствование, воспринятое опосредованно в конце XVII – XVIII в. из латыни при почти полном отсутствии латинского образования до того времени, когда были созданы специальные школы при высших государственных учреждениях[1170]. В различных текстах московской книжности и в документальных источниках бытование этого термина, его калек и переводов фиксируется уже в XII–XV вв. Однако насколько он отражал факты самосознания местных авторов? Наличие институтов публичной власти и форм коллективной воли не является показателем принятия республиканизма в какой-либо его вариации. Сразу необходимо оговориться, что тщетны были бы его поиски в местных памятниках, характеризующих такие явления, как вече или земские соборы, ополчения или приговоры всей земли, массовые протестные мятежи или воровские затейки, хотя именно в таких направлениях мы могли бы ожидать проявления республиканской мысли по аналогии с латинской и реформационной Европой.

Легитимность княжеской власти не вызывала на русских землях сомнений вплоть до утверждения королевского и царского суверенитета (хотя вполне уместен вопрос, насколько королевская и царская легитимности пересекались между собой), однако, как показали с несходных точек зрения еще М. А. Дьяконов, В. И. Сергеевич и В. Е. Вальденберг, пределы княжеской и царской власти не ограничивались какими-либо внешними по отношению к ним силами, помимо Бога. Вопрос об ограничении власти в правоведческой литературе XIX – начала XX в. о русских древностях и Новом времени в целом не связан с историей стороннего коллективного действия по ограничению власти, а потому и не рассматривался из перспективы противостояния политических типов и политических институтов[1171].

Не было парадоксом и почти полное отсутствие в Северо-Восточной Руси соответствующего языка в изложении греческой и римской истории в русских землях, поскольку ключевым источником по этим сюжетам вплоть до конца XVII – начала XVIII в. оставались хронограф, скомпилированный на основе ряда византийских источников, и сходные с ним местные сочинения. В Хронографе периоды республики рассматривались как безвременье и опускались[1172]. Не было «своих» республиканских форм и подобий и в русских древностях, так что для книжников, как правило, не возникало перспективы подобного описания внутренних реалий, а внешние общества представали в подобных случаях как экзотические и ненормальные, что также накладывало свой отпечаток на исторические повествования. В наши задачи входит, тем не менее, рассмотреть случаи негативной готовности к республиканским формам, осмысленное отрицание, вычеркивание или умолчание о республиках в тех случаях, когда рефлексия над их политическим устройством напрашивалась или была обеспечена источниками книжников, например когда возникали образы преодоления политической нестабильности, многовластия и безвластия. Как известно, русские и московские книжники успешно владели этим инструментом при отсылках к неведомым народам или татарскому игу[1173].