Придворный статус Карпова не ограничивается происхождением, включением рода Карповых в политическую жизнь, посольскими назначениями и кругом его корреспондентов, хотя все это само по себе говорит о причастности Федора к высшим кругам Российского государства. Боярином или окольничим формально он не был, но в 1537 г. стал оружничим, что было одним из высших придворных чинов. Максим Грек и князь А. М. Курбский считали его мудрым человеком, что с их стороны означало высшее признание, однако о статусе Карпова прямо не свидетельствует. Иногда пишут, что Карпов – ученик Максима Грека. Это очень неопределенный термин.
Можно уточнить статус Карпова применительно к последним годам его службы, когда у власти оказалось правительство малолетнего великого князя Ивана Васильевича и его матери Елены Глинской. На переговорах 1535–1539 гг. Карпов встречает заграничных послов на своем подворье: 24 августа 1535 г. – крымского гонца Томчи[1257], 7 апреля 1537 г. – крымского гонца Папая[1258], 30 декабря 1537 г. – крымского гонца Дервиш-Али[1259].
Целый ряд сообщений говорят о первенстве Карпова в составе посольских комиссий от лица великого князя. Ногайского посла Кудояра 23 ноября 1535 г. Карпов сопровождает на приеме в избу к великому князю[1260]. 13 января 1536 г. на приеме ногайских гонцов Куртки и других «на дворѣ» великого князя Иван IV «высылал к ним» на переговоры Федора Иванова сына Карпова и дьяков (Григория Никитина сына) Меньшого Путятина и Федора Мишурина[1261]. 23 апреля того же года в том же составе посольская комиссия Москвы ведет переговоры с Крымом[1262]. 19 июня 1537 г. Карпов и Меньшой Путятин направлены для переговоров с ногайским гонцом Шавкалом[1263], а 9 февраля 1538 г. те же двое – с крымским гонцом Баимом[1264].
15 мая 1539 г. Ф. И. Карпов вел переговоры с крымским большим послом Сулеш-мырзой, а потом о них, «пошед, сказал великому князю»[1265]. На следующий день Карпов уже вместе с Меньшим Путятиным продолжил переговоры с Сулешом в особой Набережной избе, которая использовалась для предварительных и дополнительных консультаций с иноземными послами[1266]. Наконец, последние упоминания Карпова в текущей документации Московского государства относятся к октябрю 1539 г.: 18 октября он вел переговоры с крымским большим послом Сулеш-мырзой перед приемом у великого князя, а 19 октября – вместе с Меньшим Путятиным в Набережной палате[1267].
О чем говорят приведенные упоминания? Как представляется, причастность Ф. И. Карпова к посольскому делу мы не переоценим, если допустим, что он был фактическим канцлером Московского государства после смерти Василия III. Это подтверждается многочисленными примерами приглашения заграничных послов на «двор» посольского дьяка в середине – второй половине XVI в. Первый посольский дьяк всегда выступает в качестве главы посольского дела, а следовательно, первым канцлером Российского государства до И. М. Висковатого было бы логично считать Ф. И. Карпова.
Активность на ногайском и крымском направлениях не противоречит такому предположению. Именно на этом основывался А. А. Зимин, когда говорил о направленности интересов Карпова А. А. Зимин[1268], и на этом же строятся предположения о «круге интересов» Карпова при атрибуции текстов на л. 95–164 в рукописи-конволюте ГИМ Син. собр., № 791[1269]. Однако эта точка зрения недоказуема. Уже в 1517 г. Карпов А. А. Зимин вторым после Михаила Юрьевича Захарьина встречал посольство Сигизмунда Герберштейна из Священной Римской империи. Считать это случайным эпизодом в биографии Карпова было бы натяжкой. Активность на европейских направлениях была ограниченна в годы Литовских войн, которые охватывали почти весь период посольской службы Федора, а в первые годы правления Ивана IV эта активность была по ряду причин особенно низкой.
В Москве оттягивали необходимость переговоров с Сигизмундом I Старым в начале 1534 г., а затем началась Стародубская война, которая заморозила литовскую дипломатию, несмотря на ряд миссий этих лет. В ливонской дипломатии после верительной грамоты Ревелю от августа 1534 г., посланной с Василием Кузьминым сыном Филатовым, наметился перерыв вплоть до приезда 27 февраля 1540 г. из Ганзы Якова Немчина[1270]. Имперская дипломатия открылась посланиями Ивана IV от декабря 1537 г. Императору Карлу V была направлена с Юрием Ивановым Скобельцыным верительная грамота на посольство Священной Римской империи в Москву. Королю римскому, венгерскому и чешскому Фердинанду I было адресовано краткое послание и речи с «ближним человеком» великого князя Дмитрием Васильевым[1271].
