Иван Грозный не был Богом, считать его Богом было запрещено, и этим запретом достигался эффект высшего смирения власти, который сохранял в себе следы добровольного договора между царской властью и холопами. Современники и последующие поколения носителей власти и писателей прекрасно понимали, что Иван IV вел себя как тиран и не стеснялся того, что его считают тираном за пределами Российского царства, особенно иноверцы. Внутреннее противостояние царя с тираноборцами поддавалось простым и строгим, однако не находящим церковноправовых оснований логикам разделения светской и духовной власти, вотчинных прав государя в своем и земском государстве и прав всех государей во всем мире казнить изменников. Эксцессы светской власти в отношениях с подвластными доктрине Иосифа Волоцкого противоречили, и у царя не было легальных оснований на то, чтобы быть тираном. Защита Иваном Грозным тирании в переписке со Стефаном Баторием и разговорах с Антонио Поссевино в 1581 г. – это жест саморазоблачения, на который царь вынужден был решиться, несмотря на доступный ему инструмент ответной риторической атаки и иронии. В мире знали, что московский царь убил своего брата Владимира Старицкого, вторгается в дела церкви и принуждает к побегам из страны своих подданных, которые ведут войну против него на стороне польского короля. Позднее никто из интерпретаторов политики Ивана Грозного в России не вменял царю тиранию против иноверцев, поскольку такая борьба считалась легитимной, а в рамках доктрины Иосифа Волоцкого – сама по себе тираноборческой. Внимание критиков и почитателей Ивана Грозного и его политического гения смещалось на его внутренний конфликт. Он обвинялся в использовании для своих целей колдунов, астрологов и других дьявольских сил, убийстве митрополита Филиппа (Колычева), гонениях на своих неповинных подвластных, моральной порче, многочисленных невиданных доселе казнях и в том, что не добил несколько аристократических семейств на путях централизации страны. Во всех этих обвинениях тирания Ивана Грозного признана как свершившийся политический выбор.
<p>Смутное время в российской политической культуре</p>Польские слуги короля в Москве оставили ценные воспоминания о своем общении с московитами. В числе прочего они обращали внимание на политико-правовые различия между Московским государством и Речью Посполитой. Литовский шляхтич Самуил Маскевич записал диалоги соотечественников, литвинов и поляков, с местными жителями о холопстве и свободе. Отношение к европейским ценностям было скорее негативным. В обмен на свою несвободу (niewola) московиты согласны были получать справедливый суд царя, их «солнца праведного, светила русского», которому и «бесправие» разрешено самим Богом. Чтобы объяснить читателям эту позицию, мемуарист прибегает к сравнению: в Речи Посполитой «худшие» тратят годы жизни, если не всю жизнь, чтобы добиться справедливости в судах в споре с «сильнейшим», а царь судит по делам их равно и «худшего», и «сильнейшего». Свобода (wolność) поляка для московита – своеволие (swawola)[1382]. Даже в таком выпаде в пользу «тирании» для читателя было о чем задуматься. Во-первых, читатель в Короне Польской и Великом княжестве Литовском должен был понять, что московская культура иная, ее нельзя присвоить и переделать. Во-вторых, тирания и для московитов не была оправданна и допустима, и власть царя, даже в своей московской форме, была легитимна именно потому, что позволяла увидеть недочеты истинной – для Маскевича – формы правления, установленной в Речи Посполитой. Это, конечно, снижает ценность самого свидетельства. Оно могло быть частично или полностью вымышлено, чтобы показать различие, которое прочерчивало значимую для мемуариста черту между двумя политическими культурами. Однако верховная власть Москвы и в Смуту, и позднее шла на признание ценностей шляхты[1383].
Скорее исключением был выпад против польских свобод и вольностей в официальном обращении Федора Шереметева на переговорах со Львом Сапегой в Деулино в конце 1618 г.[1384] С одной стороны, его подкрепляют разве что насмешливые выпады Ивана Грозного от имени бояр в адрес короля Сигизмунда II Августа: «Видиши ли, яко везде убо несвободно есть»[1385]. Это, как и другие провокационные высказывания от имени царя Ивана Васильевича или при его действительном участии, крайне ненадежный источник для выводов о приемлемом для жителей Московской Руси политическом богословии. Пример можно найти в событиях 1634 г. Смертный приговор воеводе боярину М. Б. Шеину за Смоленскую кампанию сопровождался освобождением от ответственности дьяков Александра Дурова и Дмитрия Карпова, которые делали все по преступным приказам Шеина: «…то и дѣлали все неволею»[1386]. Потеря воли, даже при всеобщей несвободе (в результате грехопадения и изгнания Адама и Евы из рая), не считалась в Москве благом.
