Император Святой Руси полностью

Изучая указ царя Федора Алексеевича от 8 июня 1680 г. о запрете на уподобление царя Богу, В. М. Живов и Б. А. Успенский предполагают, что запрещаемая форма существовала задолго до ее отмены, «по крайней мере, еще в XVI в.»[1377]. Как показали дальнейшие наблюдения данных авторов за сочинениями Димитрия Ростовского, Стефана Яворского, Феофана Прокоповича, конструированием образа Мазепы и т. д., запрет царя Федора Алексеевича свидетельствовал скорее о расширении республиканской и тираноборческой риторики высшей светской власти в лице царя Федора Алексеевича[1378]. Более ранние упоминания этой практики восходят к трудам иноземных свидетелей, допущенных лишь к верхушке делопроизводства и не уполномоченных судить о том, насколько глубоко Божественная миссия затронула российскую власть в XVI – середине XVII в. Свидетельства Пауля Одерборна и Исаака Массы на этот счет либо говорят о стремлении представить московитов как царепапистов (П. Одерборн), либо представить их как цивилизаторов для сибирских народов, которым приходится доказывать, что царь московитов почти земной бог (И. Масса)[1379]. В обоих случаях примеры не показательны ни для делопроизводственной практики Московского государства, ни для концепции тирании без тирана. В практике XVI – середины XVII в. примеров внутреннего бытования уподоблений милости царя – милости Бога в московском делопроизводстве не обнаруживается.

При этом обратный пример содержится как раз в переписке Стефана Батория с Иваном IV при посредничестве Антонио Поссевино. В послании от 2 августа 1581 г. король напоминает, что на переговорах с Михаилом Гарабурдой бояре

Обвинение звучало весьма болезненно для царя, учитывая посредническую миссию Святого престола: московский правитель устами своих бояр насмешливо отзывался о польском и литовском народах, называя их никчемными на войне, и требовал признать себя «Богом земли» в Ливонии, кроме которого «иного нет». Царь передает Антонио Поссевино детальный ответ, в том числе на эти слова, и, конечно, никакого своего равенства с Богом не признает, не замечая выражения Бог земли, при этом отвечает сразу на тождество с библейским Богом и переадресует обвинение Стефану Баторию:

Ивану IV ни в этом, ни во многих подобных случаях незачем было выдавать желаемое за действительное. Его бояре не называли и не имели права называть царя Богом, поскольку это отождествление нарушало границы sacerdotium, которые для делопроизводства были столь же непреложны, как и для каждодневного обращения. Аллюзии на божественную природу власти в поговорках ведает Бог да государь, Бог на небе – царь на земле, Один Бог – один государь, Без Бога свет не стоит – без царя земля не правится не отменяют ни границ допустимого в отношении подвластных к носителю царской власти, ни границ в правах носителя царской власти на тиранию. Царь Московской Руси готов был казнить и миловать или выслушивать от враждебного правителя лаи в свой адрес, то есть в адрес наделенного властью телесного царя, но вплоть до конца XVII в. мы не обнаружим зримых для исследования усилий в отделении небесной власти от ее телесного носителя. И это единство не было архаичной формой, поскольку архаичным и исконным для русской православной традиции было именно признание божественной природы власти князя. Единство телесного и небесного, не позволявшее подвластным заикнуться о каком-либо тождестве тела земного и духовного, было новацией московской политической культуры.