Ряд упреков в адрес короля нарочито-нравоучительны. Король пишет одно, а на самом деле – все было совсем иначе («и он пишет нам, что мы пишем невѣдомостью, а он сам пишет невѣдомостью»)[1362]. Он пишет, что не встает при произнесении титула царя, – так вот, пишет ему в ответ Иван Грозный, нужно и вставать, и спрашивать о здоровье (это напоминание о неудачном посольстве Карпова, которое отказалось вести переговоры из‑за неучтивости короля). Выпад тут же дополняется словами о том, что Стефан Баторий иронично называет в своем письме царя «святым чудотворцем» – и почему же тогда королю, не святому и не чудотворцу, можно так приветствовать государя? Для сравнения со своей персоной царь называет высших духовных и светских глав в мире («ни папы, ни цесаря, ни турского и никоторого господаря»)[1363]. Этот этикетный вопрос также предложено обдумать самому А. Поссевино. Как ясно из рукописной традиции послания короля, он называл Ивана Васильевича только «чудотворцем», слово «святой» добавил царь уже в своем ответе.
Спор о том, кто более свят, – это оборотная сторона взаимных обвинений в богохульстве. Еще в письме от 29 июня царь упрекал Батория в нарушении крестного целования и возмущенно добавил, что такого не ведется издревле: «И в книгах своих во всих вели искати!»[1364] Король не остается в долгу: с издевкой он отзывается об обычае оппонента ссылаться на Псалтирь и в целом Священное Писание, призывает его вместо псалмов и «басен бахоров» читать еще и «правдивых летописъцов»[1365]. В ответных речах царь крушит ссылки Стефана Батория на Священное Писание, которые ему, царю, не указ, поскольку и сам Баторий, чтобы говорить подобное, не апостол и не ангел Господень[1366].
Царь лаконично реагирует на обвинение в тирании: я фараон, но если ты называешь меня фараоном и требуешь дани, то не забывай, что египетские фараоны никому дани не платили. И в ответ за непомерные требования короля в «репарациях» (сумма дани названа у царя намеренно в четыре раза ниже, чем в письме короля, – 100 тысяч зл.) сравнивает его с «турецким», то есть с османским султаном, которого царь считал патроном Стефана Батория, а в переписке с Максимилианом II за несколько лет до того предлагал изгнать, совместно со Священной Римской империей разгромив Турцию. Упреки царя были крайне неблагоприятны для планов Римской курии по созданию антитурецкой коалиции, в которой значимая роль отводилась бы Стефану Баторию. При этом польский король видел коалицию по-своему, обсуждая ее создание перед походом на Псков на фоне слухов о болезни императора Рудольфа II, позволявших Стефану Баторию поднять вопрос о возможном получении от Святого престола венгерской короны в случае его смерти. В начале 1582 г., когда Поссевино отчаялся обратить Московию в католицизм, он продолжил борьбу за антитурецкую лигу и перенес акцент на решение взаимного территориального конфликта между Стефаном Баторием и Рудольфом II. Впрочем, потерпел неудачу и в этом[1367].
Обвинение Ивана Васильевича в тирании у короля действительно тесно связано с предписанием платить разовую дань, однако в письме он возвращается к теме тирании, когда обсуждает принципы правления, себя считая при этом законно избранным по принципам, действующим в Речи Посполитой в традициях Римской республики, а московского царя сравнивая с деспотами и признанными в европейской книжности тиранами в ответ на его уподобления самого Стефана Батория Сенахерибу, Амалику и Максенцию:
А будеш же ты нас, чоловек тых обычаев, прыровнывал до Сенахерыбов, Амалехов,
Иван IV не отвечает на эти слова инвективами, поясняя только, что в послании от 29 июня упоминал Сенахериба и прочих потому, «что как тѣ хвалились, так им он хвалитца все рукою своею взять»[1369]. Тиранию царь выразительно сводит к самоуверенности и гордыне правителя, обходя стороной все те пороки, которые были закреплены в европейском мышлении за Каином, Фаларисом, Фараоном, Иродом и Антиохом.
