«Тирания» правителя для московского государя – не предмет политической философии, а словесное оскорбление, поскольку мыслится не в рамках классификации политических типов, а в качестве допустимой для стороннего человека оценки чужого правления. Гораздо больше Ивана Грозного заботит то, что из его козырей у него пытаются вырвать образ постулируемого в Москве брата императора Октавиана Августа по имени Прус[1370] и древние договорные грамоты, древности которых польский король не признавал. Царь парировал последний аргумент тем, что договоры Великого Новгорода и Пскова с Ливонией пишутся «на урочные лѣта»,
а болши вѣку человѣческого никому грамоты писати нельзя, а на сто лѣт нигдѣ есмя тово не слыхали, чтоб перемирные грамоты писати, а по смерти кому мочно своя воля дѣлати[1371].
Это очередной аргумент от «здравого смысла», призванный лишить сомнения польско-литовской стороны всяческих оснований. И это была не единственная отповедь Ивана Грозного Стефану Баторию по поводу датировки грамот. Царь потребовал от короля таким же образом, как тот требовал от российских властей, предъявить ему грамоты («привилье») Ливонии с давнишними королями польскими и великими князьями литовскими («Олгерду, Ягайлу и Витулту, и Казимеру, и старшему Жигимонту»):
И грамоты у короля якие естли на то, и он бы к нам с тѣх грамот писмо прислал[1372].
Сходным образом повел себя Стефан Баторий, когда перед Поссевино отстаивал права польских королей на Псков, ссылаясь на будто бы имеющиеся в его архиве грамоты, но так их и не показал[1373]. В Москве парировали тем, что единственный законный правитель Пскова из литовских князей «Домонт» (Довмонт-Тимофей) был «случаем взят на Псков» и сам же позднее из Пскова «збежал». Более основательным Иван Грозный считал правление его преемника Александра Невского, а в своих речах, обращенных к римскому легату, царь вспоминал зависимость псковичей от крестившей их русской княгини Ольги. За Довмонтом была замужем племянница великого князя Александра княжна Мария: «Да от тех мест и по ся места николи Псковская земля прислушна к литовским к великим князем не бывала»[1374]. Господства великих князей литовских Гедиминовичей над предками московских государей в Москве не находили. На этом фоне родословный аргумент набирал силу для дискредитации венгерских предков Стефана Батория: в источнике, близком Воскресенской летописи и сходном, по нашему предположению, с Лицевым летописным сводом, был обнаружен рассказ о разгроме войском Изяслава Мстиславича Смоленского и венгерского короля Гезы II войска Владимира (Володимирка) Галицкого на реке Сан в 1152 г., во время которого угорский король применил к киевскому великому князю обращение
В сложившихся к лету 1581 г. обстоятельствах ссылки на древности превращались в инструмент затягивания переговоров и статусного торга, в которых обе стороны нивелировали взаимные запросы, поскольку было понятно, что ни старшинства московских великих князей над Арпадами и Ягеллонами, ни прав Ягеллонов на Псков или Москву контрагент никогда дипломатическим путем не признает. Трата времени на эту торговлю при участии римского легата была на руку Москве, но вопрос решался на поле брани и не в пользу Стефана Батория, поскольку его войско увязло под Псковом и, несмотря на успехи его гетманов в разорении и ослаблении России, посредничество облегчало и для короля временный выход из конфликта. Уже после приезда Поссевино из Старицы под Псков (где он находился с 5 октября по 16 ноября 1581 г.) Стефан Баторий отказался от обсуждения долгосрочных планов на создание антитурецкой коалиции и со все большим недоверием относился к идеям об обращении Московии в католицизм. В лагере под Псковом эти планы Святого престола вызывали только смех[1376].
