Как и Иван Грозный в России, голландский юрист не считал Нагорную проповедь достаточным основанием для отказа от сопротивления насилию и видел в справедливой войне необходимую и самой природой санкционированную меру защиты. Критерием справедливости в развязывании войны служит наличие угрозы для естественных прав человека и политического организма. Концепт страха не столь значим для Гроция, как для Гоббса, однако он (гл. III, п. VIII.9) находит у Сенеки («Письма», XIV) поддержку для взвешенного отношения к любой форме правления – любое количество людей (от одного до всех) может внушить страх своими поступками. Поскольку для Гроция власть в любом из политических типов сконцентрирована осмысленно и в связи с естественными причинами, то ведение войны для него не мыслится в категориях противостояния граждан, кроме противостояния добропорядочных граждан разбойникам. Все прочие войны носят либо международный характер, либо являются неоправданным сопротивлением граждан своим властям (этому посвящена глава IV трактата Гроция). Похожими соображениями делился с князем Андреем Курбским Иван Грозный, однако усилия московского царя и Гуго Гроция (у последнего – с рядом оговорок) были направлены на то, чтобы разными путями отстоять неочевидный тезис, который натолкнулся на критику и неоднократно в истории опровергался в силу многочисленности покушений на власть и на хорошо известные факты сопротивления тирании (в том числе в общих для московской и европейской традиций библейских текстах и «Иудейской войне» Иосифа Флавия).
Достаточно сравнить мнения Гуго Гроция и Ивана Грозного об одном и том отрывке из Нагорной проповеди (Мф. 5:38–39).
