Император Святой Руси полностью

Природу человека переделать невозможно, как невозможно отнять «гневное сердце» у Ахилла или преодолеть естественные позывы, вернувшие в реальность Дон Кихота. Свободный человек имеет естественное право носить оружие, чтобы защищать себя им и воевать за республику, это право требует ограничения в рамках государственного законодательства, но оно является естественным правом. В этой же логике, поддерживая античный взгляд на политическое участие, Марсилий Падуанский и Бартоло де Сассоферрато решали проблему общегражданского суверенитета. Вне зависимости от того, поручено ли издание законов одному человеку, нескольким или всем, суверенным законодателем в республике, по Марсилию и Бартоло, являются все граждане на все времена[1600]. Позднее Никколо Макиавелли иронизировал над «безоружным пророком», а Франческо Гвиччардини – над «лошадиным бегом осла». Казалось, сама теория подсказывала, что вооруженного человека можно просто вычеркнуть из претендентов на власть, отобрав у него оружие. Романисты-утописты видели в вооружении идеальных граждан назойливую необходимость, но совершенно не допускали, что на их идеальных островах могут возникнуть перепалки, в которых пришлось бы отстаивать с оружием в руках само право, само государственное или безгосударственное устройство. Томас Гоббс не был настолько наивен. Его республиканская этика противостояла не только католическому учению, восходящему к Фоме Аквинскому и юристам вплоть до куриальных оппонентов Гоббса, но и к «моменту Макиавелли», когда показалось, что суверен обладает достаточными силами, чтобы сконцентрировать вокруг себя превосходящую вооруженную силу, достаточную, чтобы остановить легковооруженные толпы, заткнуть несогласных и разоружить пророков. Гоббс, вторя Макиавелли, призывает «разоружить пророков», но в пророках видит прежде всего епископов и иных агентов Святого престола, способных по указанию римских пап разжечь гражданскую войну, а в остановке гражданской войны – прежде всего часть механизма, который будет получен в результате согласия воюющих сторон, и считает его достижимым настолько, насколько вооруженная рука Левиафана будет в силах остановить эту подспудную силу стихии, если можно было бы представить себе источник дождя. Аналог дождя в случае римских пап – колдовские ухищрения эльфов и фей, каковым ухищрениям Гоббс уподобляет деятельность агентов Святого престола по обучению в университетах своим эзотерическим наукам и сеянию мятежей в королевствах. Это и есть демоническая основа суверенитета, узурпированная апокалиптическим зверем Вельзевулом (Святым престолом) в свободных королевствах, возникших на развалинах Римской империи, актуальное существование которой Гоббс не признавал[1601].

Чуткая к преобразованиям XVI–XVII вв. политическая антропология Мишеля Фуко в понимании превращения суверенитета в толковании, близком к «Государю» Никколо Макиавелли, в полицейское государство через институт пастырства обходит стороной эту неустойчивость, из которой и рождается концепт гражданства как структурного компонента войны всех против всех. Была ли идиома Макиавелли предпосылкой или контрапунктом демонологического суверенитета и его развития в «Левиафане», суверенитет Государя не возникает в результате разоружения и образования граждан, а граждане не отрекаются ненадолго от своих недостатков в пользу таинственной мистической силы, которой нет названия и которая способна разоружить их силой их же страхов. Политическая доктрина Гоббса и последующий миф разоруженного гражданства во многом плод того единства античной политической мысли и христианства, из которого сконструирована метеорологическая метафора общественных разногласий, порождающих власть в силу самих этих разногласий и размером с них же. Государство возникает, когда общество обуздывает первоначальную войну всех против всех, такую же бесконечную, как дождь. По логике самой метафоры преодоление дождя невозможно как единовременный жест. Это не постоянный контракт, а последовательность однотипных действий. Метафора наполняется теми смыслами, которые сращивают ее природный компонент с доктриной суверенитета, до того получившей развитие в Европе и дошедшей до Гоббса в поздних отголосках.

Таким образом, у истоков доктрины гражданства Гоббса соединение христианской сотериологии с ренессансной демонологией, которое Гоббс обмирщает, устранив из дебатов фигуру духовного главы и тем самым оспаривая весьма влиятельное в католическом мире учение Роберта Беллармина, одновременно же заменяя демонологический круг рассуждений в духе Бодена метеорологической метафорой. При этом сугубо демонологические сюжеты помещены в «Левиафане» в узком сегменте – когда речь идет о древних заблуждениях и безумцах, и тем самым истоки доктрины о суверенитете ретушируются и лишаются тех смыслов, которые заметны у Бодена.