Трудно считать простым совпадением то, что первые реформы Михаила Романова, еще до возвращения Филарета Никитича из польского плена, испытали влияние доктрины, следы которой обнаруживаются на последних листах «Сказания» Авраамия, завершенного в качестве свидетельства о чудесном спасении (а по сути, новом обретении) страны в первые годы дуумвирата Михаила Федоровича и Филарета Никитича. Заступничество Бога за Русскую землю Авраамий воспринимает буквально как божественное вмешательство в историю и видит свою миссию в том, чтобы пронести свидетельства возрождения с «Сергиева корабля», то есть с Ноева ковчега в бушующем море иноземцев и изменников[1626]. Сергий Радонежский неоднократно сам принимает участие в боях против Сапеги и Лисовского. Наконец, начинается осада Москвы, и вновь Сергий Радонежский устами Авраамия делает невозможное – обращается к казакам, и они меняют свою сатанинскую природу, принимая едва ли не новое крещение, решают продолжить уже было неудавшийся штурм с кличем-ясаком «Сергиев! Сергиев!». Авраамий описывает эту перемену как чудо:
Слышавше сиа, все многочисленное воиньство казаков, внезапу умилившеся, внидошя в страх Божий, вся скоро устремишяся ко врагом на бой, не дошедше станов своих, яко ни единому не остатися от них…[1627]
Правительство Михаила Романова предприняло первое в истории России разоружение, которое было вызвано прежде всего практически всеобщим вооружением в годы Смуты. Боевые холопы, организованные в тероборону вооруженные крестьяне, дети боярские, наемники, казаки были повсеместно и создавали в нашем понимании банды. Однако для России начала XVII в. точный аналог таких военных образований – шляхетские конфедерации. Ряд таких отрядов весьма успешно годами действовали на территории России и в Москве не могли не реагировать.
Указ 1613–1615 гг. предписывал казакам, готовым вернуться к мирному существованию, сдать оружие и вернуться в свои прежние «чины»:
По государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии имянному приказу и по боярскому приговору, как седел в Казачье приказе Иван Колтовской. В прошлых годех которые были в казаках стрелцы, и пушкари, и посацкие, и боярские, и всяких чинов люди похотят ис казачества своею волею в старые свои чины, хто в котором чину до казачества был, и тем всяких чинов людем велено по их челобитью учинить воля, хто куды похочет. И по приказом об них посыпаны памяти, а по городом к воеводам государевы грамоты, чтоб их нигде насилством не неволили ни в чем; а в воровстве по них велено имати поруки с записми. А боярские люди, которые, отходя от бояр своих, были в казакех при боярех под Москвою до государева обиранья, ис казачества которые похотят в холопи по-прежнему к старым своим бояром, хто у кого наперед казачества был в холопах, и тем боярским людем дана воля ж; а которые боярские люди ис казачества бьют челом вновь кому…[1628]
Ни в Москве, ни в Речи Посполитой, ни в Османской империи и в Крыму не признавали такой статус, как «казачество», за пределами «реестра». Аналогом польских реестров в России были списки государева жалованья, и в этом смысле Россия являлась частью единой с Речью Посполитой системы вольной службы, конкурируя за полки казаков и ограничивая вплоть до полного отторжения легитимность тех из казаков, которые в реестры пожалований не попадали. Эти «нереестровые» казаки, как и в Речи Посполитой, считались лицами вне закона, разбойниками,
