Император Святой Руси полностью

Продвижение на земли самоедов и в Сибирь также может быть описано как разоружение местных народов, и сибирские летописи описывают и поход Ермака, и последующие экспедиции прежде всего как столкновение огнестрельного оружия с дикими охотничьими традициями. Договоры о ясаке и подданстве позднее предполагали зависимость охотников, которых путешественники, чиновники и этнографы XVIII в. называли плохо вооруженными дикарями, которые медленно осваивали новейшие виды оружия, обрекая себя на вторичность и зависимость от более оснащенных русских, китайцев и кочевников. Вместе с тем описания «дивиих людей», восходящие к Античности, физиологам и популярным в Европе сочинениям Марко Поло, а затем и к Сигизмунду Герберштейну, не просто формировали дискурс колониального доминирования, но и открывали вопрос о применимости легендарных народов для ведения войны. Особенность самоедов, ныряльщиков, скотоногих, возрождающихся мертвецов, брюхорезов и других насельников «Полунощных стран» была в механическом владении теми качествами, которые пригодились бы для устрашения противника, хотя самим «первопроходцам» как из Европы, так и из России они не казались достойными соперниками, тем более что со времен Александра Македонского, как считалось со времен Мефодия Патарского, эти народы не беспокоили цивилизованный мир[1618].

В дневнике Первого путешествия Христофора Колумба так говорится о новооткрытых аборигенах на островах Карибского бассейна:

Власть над природным человеком мыслилась благодаря огнестрельному оружию как еще не вполне определенное средство разграничения между «добрыми дикарями» и цивилизованными искателями золота и как способ обращения в цивилизацию путем освоения Другого, его превращения в благовоспитанного Пятницу. Вооруженный металлическим оружием европейский человек встречает в Западной Индии восхищенного дикаря, поклоняющегося небесным людям, прибывшим из‑за моря с самого неба, а если восхищение не дает плодов, то эти посланники божественного мира доказывают свое верховенство при помощи ружей, «даже если и в шутку». В Российском государстве отзвук европейских дискуссий, хотя и не в прямых заимствованиях, обнаруживается в ряде высказываний. Прежде всего, на начало XVI в. грань между воинами и не-воинами мыслилась в русских землях как значимая, однако в источниках мы не обнаружим рефлексии о том, как эта грань преодолевалась. В повести «О человецех незнаемых», созданной в 1483–1484 гг. и на рубеже XV–XVI вв., когда испанцы и португальцы уже контактировали в разных регионах мира со своими «незнаемыми людьми», прозвучал вопрос о народах Сибири:

Угрозу русских с их «винтовками, палящими пороховым огнем» отразили и якутские предания[1621]. Присяга у чукчей, коряков и ительменов, согласно «Описанию земли Камчатки» С. П. Крашенинникова, вместо «креста и Евангелия» включала обряд подведения «к ружейному делу с таким объяснением, что тому не миновать пули, кто присягает неискренно»[1622]. Несение Креста «диким языкам» было миссией, сопоставимой с колониальной политикой Иберийских империй, а позднее Великобритании, и было сопряжено с временными договорами о принятии в холопство, подавлением тиранов и изменников именем незримого и никогда не приезжавшего в покоренные земли русского царя. Первое личное путешествие по Сибири осуществил цесаревич Александр Николаевич (будущий Александр II) в 1837 г. Действующие цари и императоры Российского царства и Российской империи в свои дальние восточные колонии не ездили. «Российский народ» в риторике Петра I возник в противопоставлениях азиатским язычникам, киргиз-кайсацким жузам и в целом иноверцам, которые в состав цивилизованного православного народа, воссозданного по лекалам Киево-Могилянской академии, не входили.