В те февральские дни интервью с резкой критикой царя дал и великий князь Павел Александрович. Он приветствовал февральскую революцию и высказывал свою поддержку новой власти. Даже великая княгиня Елизавета Федоровна прислала из Москвы телеграмму Временному правительству о своей лояльности.
Другой точки зрения придерживался великий князь Георгий Михайлович, брат великого князя Николая Михайловича. «Ты не можешь представить, – писал великий князь Георгий Михайлович своей сестре Ксении Александровне 14 марта 1917 года, – насколько больно читать этот помой, который выливается во всех газетах на бывшего Императора; лежачего не бьют…
Но, к ужасу моему, я прочитал отвратительную статью моего старшего брата (речь идет о великом князе Николае Михайловиче –
Все мы более или менее знали, что этим должно было все кончиться, предупреждали, говорили, писали. У меня совесть совсем чиста, так как 12 ноября из штаба Брусилова с его ведома и через него я писал Ники и предупреждал, что грозовые тучи надвигаются, которые все сметут, и умолял его учредить Ответственное министерство, но, увы, он не внял мои мольбам, ни мольбам Сандро, Николая, Алексеева, отца Шабельского, Кауфмана и многих других беззаветно преданных ему людей. Очень вероятно будет введена республика, несмотря на то, что большинство этого не желает, но меньшинство уже терроризировало благомыслящую часть и она молчит и прячется. Даже мои честные музейцы (служащие Русского музея императора Александра III, где великий князь Георгий Михайлович был управляющим с 1895 года) и те не хотят республики, но она, по-моему, имеет очень большие шансы».
Поток такого рода «изъявления чувств» был столь велик, что Временное правительство в постановлении от 8 апреля 1917 года поручило министру юстиции «обратиться ко всем членам бывшей Императорской фамилии с просьбой воздержаться, в собственных интересах, от каких-либо сообщений, предназначенных для помещения в повременных изданиях».
Известие о том, что Николай II 2 марта 1917 года подписал отречение от престола в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича, по словам великой княгини Ольги Александровны, «поразило нас как гром среди ясного неба… Мы все были парализованы. Моя мать была вне себя, и я всю ночь провела у нее. На следующий день она поехала в Могилев, а я возвратилась назад к моей работе в госпитале».
В Ставке, куда Мария Федоровна прибыла вместе со своим зятем великим князем Александром Михайловичем, она в последний раз встретилась со своим сыном Николаем. Дневниковые записи императрицы с 23 февраля / 13 марта до 2/15 марта 1917 года – дня отречения Николая II – свидетельствуют о том, что она понимала происходившие в стране события и давала им соответствующую оценку. Боль и гнев, жалость пополам с возмущением сквозят в ее записях.
Письмо императрицы Марии Федоровны Николаю II от 17 февраля 1917 года
«3/16 марта 1917 года. Пятница. Спала плохо, находилась в сильном душевном волнении. В 9 ¼ пришел Сандро с внушающими ужас известиями – как будто бы Ники отрекся в пользу Миши. Я в полном отчаянии. Подумать только, стоило ли жить, чтобы когда-нибудь пережить такой кошмар! Он (Сандро –
В сопровождении зятя – великого князя Александра Михайловича, князей Г. Шервашидзе, Долгорукова и фрейлины З. Менгден 3 марта императрица прибыла в Могилев. Было очень холодно. Сугробы покрывали землю, и в этом белом безмолвии Мария Федоровна и ее сопровождающие смогли различить лишь темный силуэт города и железнодорожный вокзал. Как вспоминала Менгден, они увидели царя, стоявшего в одиночестве на перроне, далеко впереди большой свиты. Он был спокоен и полон достоинства, но выглядел смертельно бледным. «Мой фотоаппарат, – писала Менгден, – лежал на столе в купе, и я намеревалась запечатлеть момент встречи. Однако в ту секунду я вдруг почувствовала, что не в состоянии это сделать, – я не могла фотографировать Царя в его несчастье.
