Маша усомнилась, что это сказал именно Господь, но суть утверждения ее успокоила. И вообще, с этого момента она стала смотреть на их отношения как-то иначе, глубже, что ли, о чем не преминула сообщить Николаю. Она вообще с какой-то детской непосредственностью и искренностью делилась с ним своими ощущениями, совершенно не стыдясь этого.
– В тебе рождается женщина, – он обнял ее, – это хорошо. Ты становишься мудрее, начинаешь смотреть на вещи по-иному, по-взрослому, что ли.
Он задумался.
– Понимаешь, вся сложность в том, что женская и мужская логика различны. Женщина оперирует эмоциями, мужчина – разумом. Отсюда и бесконечный мужской анекдот о женской глупости. Нет никакой глупости, просто принцип мышления другой. Сложность заключается в том, что этот мир – мужской. Да что этот, несмотря на огромный путь, пройденный в двадцатом веке для достижения равноправия женщин, мир так и остался мужским. И наибольшего успеха в политике добивались женщины, демонстрировавшие мужской склад ума. Например, самый успешный политик-женщина двадцатого века – британский премьер-министр Маргарет Тэтчер. Ее еще называли «железной леди». Ну и, кстати, Екатерина Вторая тоже имела вполне себе мужской ум. Эмоции свои она оставляла для алькова, а в остальном… Хочется верить, что и ты продемонстрируешь что-то подобное. Во всяком случае, задатки у тебя есть. Тогда ты сможешь уверенно играть на их поле. Причем с явным преимуществом!
– Почему?
– Ну, они-то этого знать не будут. Они будут видеть перед собой молодую красивую девушку, и не более того. А тут бац – вторая смена!
– Какая вторая смена?
– Ну, ходишь в школу, ходишь, – Николай затрясся от смеха, – а потом, бац, вторая смена!
– Коля, ты издеваешься надо мной?
– Главное, чтобы Петрыкин поверил в себя! – Николай уже хохотал.
– Ах ты гад! Что же ты ржешь как конь? – Она больно двинула ему кулачком под ребра.
Маша улыбнулась – потом Коля рассказал ей и про вторую смену, и про Петрыкина. Как этот фильм назывался? Кажется, «Большая перемена». Она запомнила его фразу – «растащить на афоризмы». Да, хоть бы одним глазом взглянуть. Она вздохнула.
Тропинка выбежала к воде. Маша ахнула. Исетское озеро, освещенное вечерним октябрьским солнцем, лежало в объятиях осеннего леса, как огромное стеклянное блюдо.
– Как красиво, – только и смогла произнести она.
– Последние деньки, – сказал Николай, – потом листва опадет, и будет голо.
У приткнувшейся к берегу лодки их ждал отец. Машу он видел всего два раза: первый раз – еще бесчувственную, а второй раз сейчас – раскрасневшуюся от ходьбы, улыбающуюся и красивую. Петр Иваныч, комкая в руках картуз, краснея и бледнея попеременно, с трудом выдавил из себя что-то нечленораздельное и поклонился. Маша подошла к нему, обняла и поцеловала в щеку, чем окончательно ввергла отца в ступор.
– Отмерзни, батя, – усмехнулся Николай, – поплыли. Хорошо бы домой в сумерках добраться.
Так и получилось. Еще не совсем стемнело, когда отец, приоткрыв задние воротца, пропустил всех во двор. Маша с замиранием сердца переступила порог, порог ЕГО дома. В горнице было необычно светло – по такому случаю кроме свечей зажгли и керосиновую лампу.
– Здравствуй, царевна-красавица! – Пелагея Кузьминична, стоявшая посреди горницы, собиралась было поклониться. Мешая ей это сделать, Маша быстро подошла, обняла и расцеловала женщину.
– Я же говорила, не смейте кланяться! Не смейте! Я не хочу!
– А вот сестрицы мои, – Катюха потянула ее за рукав, – Анютка, Настена, Дашка и Танюха.
Маша, смеясь, стала тискать девчонок, пожиравших ее глазами – как же, настоящая царевна! Потом огляделась и ахнула: стены и потолок горницы были расписаны какими-то невиданными птицами и цветами. Все это переплеталось сложным узором.
– Это Анютка старается, – улыбнулась Катюха.
– Не может быть! Как же здорово! – Она схватила покрасневшую Анютку и расцеловала ее. – Ты же молодец! Неужели все сама? Ты же талант, Анечка! Тебе учиться надо!
– Училась уже, – вздохнула Пелагея Кузьминична.
– Где?
– У учителя гимназического Андрея Андреевича Шереметьевского, художника.
– Он уроки ей давал, что ли?
– Во-во, уроки, эти самые. Тоже грит – талант.
– Но этого мало! Ей в Петроград ехать надо, в Академию художеств!
– Ну да, доедешь туда, – возразила мать, – да и хто там ждет нас-то!
Маша стала очень серьезной. Она взяла Аню за плечи и, глядя ей в лицо, сказала:
– Я обещаю тебе, что ты будешь учиться в Академии художеств. Слышишь, обещаю!
– Ладно, царевна-красавица, то дело будущее. – Пелагея Кузьминична вздохнула. – А счас так: банька растоплена, всем париться, потом вечерять и спать. Наутро вставать раненько – до города не близко, а я хочу, чтоб отец засветло возвернулся.
– А вещи мне, Пелагея Кузьминична?
– Одежа твоя тама, в баньке. Акромя верхнего, оно здесь. Уж не обессудь, царевна-красавица, все не по мерке, с чужого плеча. Че велико будет, че мало, другово нету. А ты куда, кобель бестужой? – воскликнула она, увидев, как вслед за девушками, направившимися к двери, с лавки поднимается Николай. – Сказала же, сначала девки, а ты опосля.
