Но почему улыбка далась мне с таким трудом? Я только что убил дакийского царя, благодаря мне закончилась война. Как только император узнает об этом, меня ждет лавровый венок и несколько медалей на пояс в придачу. Но почему тогда я вымучиваю из себя улыбку?
Сабина посмотрела на меня с той же настороженностью, что и Тит.
– У даков есть такая штуковина, называется солярный диск, – доложил я, сбрасывая с головы шлем. Тот с грохотом упал в ведро и перевернул его, но я сделал вид, что не заметил. – Солярный диск, ты знаешь, что это такое?
– Нет, ни разу не слышала.
Она сделала шаг мне навстречу.
– Это такая штука, с помощью которой измеряют ход солнца, ну и, может быть, луны. Диск круглый и сложен из белых камней, близко подогнанных друг к другу. «Почему ты так странно на меня смотришь?»
Сабина раскинула руки, и я рухнул в ее объятья, а в следующий миг колени мои подкосились.
– На этом диске они венчают своих царей, – добавил я, уткнувшись носом куда-то ей в талию.
– Тс-с, – сказала она, пробегая пальцами мне по волосам. Глаза мои были сухи, но знали бы вы, какая меня била дрожь! Я весь трясся, от макушки до пят, и не мог сказать, почему. Я не знал, почему.
– А еще цари на нем умирают…
– Тс-с, любовь моя. Молчи.
Я схватил ее, как утопающий соломинку. В эти минуты я любил ее так, как не любил ничто другое на всем белом свете.
– Беспримерная преданность долгу, готовность пожертвовать собой не ради золота, но ради чести легиона…
Это о ком там бубнит мой центурион? Явно не обо мне. Я не из тех, кто ходит у центурионов в любимчиках. Зато не раз получал от него по шее – в прямом и переносном смысле.
– Даже в минуты отдыха он – в лучших традициях нашего легиона – не расслаблялся, не терял бдительности, чем снискал себе уважение…
Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, в пол-уха слушая, как бубнит наш центурион, перечисляя мои достоинства, которых у меня не было и в помине, и изо всех сил пытался сохранить серьезное лицо. Неожиданно я представил себе Сабину – как она, свернув походную постель, в чем мать родила, расхаживает вокруг палатки, изображая центуриона: как пытается подражать его луженой глотке, как громко сопит, перед тем как выдать очередную благоглупость.
– …собственноручно убив двоих, один из которых – это наш злейший враг, сам Децебал.
Сопение. Я больно прикусил щеку, чтобы не расхохотаться. Не хотелось все-таки портить торжественный момент.
Момент и впрямь был торжественный. На плацу, сияя начищенными до блеска доспехами, был вытроен весь легион. Когорты стояли как по линейке, взгляды всех до единого устремлены вперед. Центурионы застыли навытяжку со шлемами под мышкой. Трибуны от скуки зевали и топтались на месте, как могут зевать и топтаться лишь заносчивые сопляки-патриции. И лишь физиономия Тита сияла гордостью, словно маяк.
Я до блеска начистил мою кирасу. Красный гребень из конского волоса гордо топорщился на шлеме, словно гребешок петуха. Сабина пригладила мне непослушные вихры, чтобы те не торчали во все стороны, смазав их водой и гусином жиром.
– Десятый может гордиться тобой, – сказала она, и мои друзья закивали в знак согласия, Юлий и Симон, Прыщ и Филипп. Они по-прежнему оставались моими товарищами по оружию, хотя и не по контубернию.
Центурион кашлянул, и я понял, что пропустил нужный момент. В спешном порядке я снял шлем и склонил голову, подставляя ее под награду. Та оказалась невесомой, словно пушинка: несколько веточек и листьев, сплетенных в венок, который, как назло, оказался мне велик. Я был вынужден сдвинуть его на затылок, чтобы он не съезжал мне на глаза. Вот он, венок победителя, заветная мечта моих бессонных ночей. Я еще раз потрогал его, и моя серьезность дала трещину. Я поднял глаза и посмотрел мимо центуриона туда, где в доспехах и плаще – совсем как рядовой легионер – застыл император, и во весь рот расплылся в улыбке.
Он лукаво улыбнулся мне в ответ и шагнул мимо центуриона, который продолжал свою речь.
– Дай мне! – рявкнул он и выхватил из рук стоявшего рядом опциона львиную шкуру. – А ты, приятель, прекрати скалить зубы, как дурачок, и склони голову. Как-никак это серьезный момент!
Я склонил голову, стараясь не рассмеяться, тем более что от первых рядов, которым было слышно, что сказал император, долетали сдавленные смешки. Траян накинул мне на плечи львиную шкуру. Густая грива скрыла мой лавровый венок, зато лоб мне теперь обрамляли хищные желтые клыки. Император завязал у меня на груди лапы царя зверей; когти звонко царапнули по медной кирасе. Я поднял голову, чтобы шкура не съехала мне на плечи, и потрогал пальцами жесткую гриву. От нее пахло солнцем и сухой травой, кровью и потом и конечно же царем, что закончил свою жизнь на каменном круге. Вообще-то Траян предлагал мне новую шкуру, но я отказался.
Затем мне в левую руку сунули шест, а император схватил меня за правую.
– Прими мои поздравления, аквилифер, – сказал он, разворачивая меня лицом к легиону, и поднял в воздух мою руку. В следующий миг весь наш Десятый взорвался ликующими возгласами.
