– Моя жена еврейка, Цезарь. – Я потрогал пальцами выцветший край синего платка, который после землетрясения и чудесного спасения Миры носил, намотав на руку под наручами. – Она не торопится пустить мои кишки себе на пояс даже тогда, когда я забываю вытереть ноги и сапогами разношу грязь по только что выметенному полу.
– Отлично. Тогда я отправлю тебя на Кипр. Раз у тебя жена-еврейка, тебе будет проще договориться с тамошними евреями. Можешь взять с собой свою центурию. Думаю, ее быстрота тебе не помешает.
– Все мои центурии натасканы на быстроту, Цезарь.
Поскольку я теперь бы первый копейщик, я мог отдавать приказы и другим центуриям. Не скажу, чтобы они были от этого в восторге, но приказам моим подчинялись. Что еще им оставалось? Харон свидетель, я обожал раздавать приказы!
– В таком случае возьми пару когорт, – ответил Траян. – И как только прибудешь на Кипр, сразу отправь мне рапорт.
– Слушаюсь, Цезарь.
Траян бросил стило и, встав из-за стола, прошел мимо меня к парапету ладьи. Был закатный час, и воды реки отливали в вечернем свете золотом. Берега же уже приобрели пурпурный оттенок. Я поднял голову и посмотрел на парус, на котором золотыми буквами было вышито имя Траяна и все его титулы. В свете заходящего солнца казалось, будто они пылают огнем.
– Видишь вон ту ладью? – спросил Траян, указывая за борт. Я подошел к нему и встал рядом. По обеим сторонам от нас застыла стража, а рядом со стражниками, в ожидании, когда подойдет их очередь, толпа придворных и секретарей с ящиками корреспонденции и другие его приближенные. Но Траян обращался только ко мне. Мы с ним бок о бок застыли у перил, обыкновенная пара солдат, наслаждающихся вечерней беседой. – Вон ту, под красным парусом? Она направляется в Огаракс, а затем в Индию. Ты только представь себе, в Индию!
Лично я представлял себе это с трудом. Неужели наш мир раскинулся столь широко? Я был уверен, что если и дальше все время двигаться на восток, рано или поздно мы просто провалимся за горизонт.
– А какая она, Индия, Цезарь?
– Не знаю, – задумчиво признался Траян. – Хотя хотелось бы узнать – все время идти вперед, завоевывать новые страны. Ради этого стоит жить. Скажи, Верцингеторикс, ты хотел бы побывать в Индии?
– Дойти до нее – хотел бы, лишь бы только не плыть морем. Ненавижу лодки.
Траян рассмеялся моим словам.
– В таком случае двигайся сухопутным ходом. Я дам тебе половину моих легионов, чтобы ты вторгся в нее с севера. Вторую половину я возьму с собой, чтобы высадиться на побережье на юге. Мы встретимся с тобой где-нибудь посередине. Как тебе мой план?
– Отличный план, Цезарь.
– Наверно, так оно и есть. О боги, как бы я хотел сбросить четыре десятка лет, чтобы мне вновь было двадцать два, а не шестьдесят два.
– Сколько бы тебе ни было, Цезарь, можешь на меня положиться. Даже если ты заставишь меня плыть морем.
Траян поднял руку и помахал лодке, что шла под красным парусом, держа курс на восток.
– Не в этот раз. А пока отправляйся на Кипр. Выясни, во имя всех богов, чем в этот раз недовольны эти евреи.
Я отсалютовал Траяну и отправился выполнять императорский приказ: собрал моих солдат, совершил стремительный марш-бросок обратно в Антиохию и отплыл на Кипр.
И когда сошел на берег…
Мне до сих пор не хочется вспоминать этот день. Но он все еще является ко мне в дурных снах.
– Моя дорогая, да ты просто загляденье! – с этими словами Плотина расцеловала в обе щеки высокую светловолосую девушку. – Сенатор Норбан, я наслышана, что твоя дочь сводит с ума весь Рим. Скажи, ты уже подыскал ей достойного жениха?
– Она сама сделает свой выбор, и, я надеюсь, что император его одобрит. – Сенатор даже запрокинул голову, с улыбкой глядя на дочь, которая была гораздо выше его. – Хотя, признаюсь честно, я даже рад, что она пока еще его не сделала.
– Мне пока не встретился никто, кто хоть в чем-то был похож на моего отца, – ответила Фаустина и наклонилась, чтобы поцеловать сенатора в щеку. – О боги, кажется, сюда идет этот старый зануда Сервиан. Отец, ты не против, если я спрячусь?
– Да я бы и сам с удовольствием от него спрятался, – ответил Марк Норбан и помахал рукой, разрешая дочери уйти. Фаустина отвесила императрице быстрый поклон и нырнула в толпу, которой был заполнен атрий, а когда вновь из нее вынырнула, то поспешила встать рядом с матерью.
«Ей уже девятнадцать, – подумала Плотина, – и как же она хороша собой».
Фаустина и впрямь была хороша в своем бледно-желтом шелковом платье. И хотя молодость била из нее ключом, она умела держаться с достоинством, учтиво кивая каждому гостю.
