Я ничего не сказал, так как не отнесся всерьез к этой угрозе. Мой хозяин не выносил вида чужой крови, не говоря уже о своей собственной. Всю жизнь он старался избегать военных походов, игр, публичных казней, похорон — всего, что могло напомнить о смерти. Боль пугала его, а смерть ужасала (хотя я никогда не набрался бы дерзости, чтобы указать ему на это), и это послужило главной причиной нашего бегства из Рима.
Когда мы наконец оказались в виду укрепленных стен Брундизия, Цицерон решил не рисковать и не входить в город. Именно этот порт, большой и оживленный, со множеством чужестранцев, где он неизбежно окажется, — лучшее место, чтобы убить его. Поэтому мы нашли убежище неподалеку от города, на побережье, у Марка Ления Флакка, старого друга Цицерона. Той ночью мы впервые за три недели спали в хороших постелях, а на следующее утро зашагали вдоль берега.
Море здесь было намного более бурным, чем на сицилийской стороне. Сильный ветер без устали швырял волны Адриатики на скалы и прибрежную гальку. Цицерон ненавидел морские путешествия даже в лучшие времена, а это плавание обещало быть особенно коварным. Однако то был единственный путь к спасению. В ста двадцати милях за горизонтом лежал берег Иллирика.
Заметив выражение лица Цицерона, Флакк сказал:
— Не падай духом, Цицерон, — может быть, закон не будет принят или один из трибунов наложит вето. Должен же оставаться в Риме кто-нибудь, готовый встать на твою сторону… Помпей уж наверняка поддержит?
Но тот, неотрывно глядя на море, не ответил.
А несколько дней спустя мы услышали, что закон принят, следовательно, Флакк совершил тяжкое преступление, приняв у себя осужденного на изгнание.
И все равно он уговаривал нас не уезжать, настаивал, что ему самому Клодий не страшен. Но Цицерон не стал слушать:
— Твоя верность трогает меня, старый друг, но, как только закон будет принят, это чудовище отправит в погоню за мной своих наемников. Нельзя терять время.
Я нашел в гавани Брундизия торговое судно, хозяин которого нуждался в деньгах и за огромное вознаграждение готов был рискнуть пуститься зимой через Адриатику. На следующее утро, с первыми лучами солнца, когда вокруг не было ни души, мы поднялись на борт корабля.
Крепкий, пузатый корабль примерно с двадцатью моряками раньше ходил между Италией и Диррахием. Я мало что понимаю в подобного рода вещах, но судно показалось мне достаточно надежным. По расчетам хозяина, путешествие должно было занять полтора дня. Но нам нужно быстро отплыть, сказал он, и воспользоваться благоприятным ветром.
Итак, пока моряки делали необходимые приготовления, а Флакк ждал на пристани, Цицерон быстро продиктовал последнее послание жене и детям: «Я жил, процветал; погубило меня мое мужество, а не моя порочность. Моя Теренция, преданнейшая и лучшая жена, моя нежно любимая дочка и ты, Марк, моя единственная надежда, прощайте»[80].
Я переписал письмо и передал его Флакку. Тот поднял руку в прощальном приветствии. А потом матросы развернули парус и отдали концы, гребцы повлекли нас прочь от мола, и мы двинулись в бледно-серый свет.
Сперва мы шли довольно быстро. Цицерон стоял на рулевой площадке высоко над палубой, прислонившись к поручню и наблюдая, как огромный маяк Брундизия за нами становится все меньше. Если не считать поездок на Сицилию, он впервые со времен юности — когда отправился на Родос, чтобы учиться ораторскому искусству у Молона, — покинул Италию.
Из тех, кого я знал, Цицерон по внутреннему складу меньше всего был подготовлен к изгнанию. Для полноценной жизни ему требовалось все, что присуще просвещенному обществу: друзья, новости, всевозможные слухи и беседы, государственные дела, обеды, игры, бани, книги, прекрасные здания… Наверное, для него было сущей му́кой наблюдать, как все это исчезает из его жизни.
Но не прошло и часа, как все это и впрямь исчезло, поглощенное пустотой. Ветер быстро гнал нас вперед, и, пока судно резало барашки волн, я думал о гомеровской «синей волне, пенящейся у носа». Но потом, в середине утра, судно как будто начало умерять свой бег. Огромный коричневый парус обвис, и двое рулевых, стоявших слева и справа от нас, принялись тревожно переглядываться. Вскоре у горизонта стали собираться плотные черные тучи; не прошло и часа, как они сомкнулись и нависли над нашими головами, точно захлопнувшаяся крышка подпола.
Потемнело и похолодало. Снова поднялся ветер, но на сей раз он дул нам в лицо, отрывая от поверхности волн холодные брызги и швыряя их. По палубе, которая опускалась и поднималась, забарабанил град.
