Цицерон согласился. Когда мы встретились с Квинтом и его семьей в Арпине, он отвел брата в сторону и повторил то, что сказал Аттик. Квинт пообещал сделать все, что в его силах. Однако Помпония, боюсь, была совершенно несносной, и вскоре жена и муж отказались разговаривать друг с другом, не говоря уже о том, чтобы делить постель. Они расстались очень холодно.
Отношения между Теренцией и Цицероном выглядели куда более пристойно, если не считать досадного вопроса, неизменно отравлявшего их совместную жизнь, — денежного. В отличие от супруга, Теренция обрадовалась его назначению наместником, увидев в этом прекрасную возможность для обогащения. Она даже взяла в путешествие на юг своего управляющего, Филотима, чтобы тот поделился с Цицероном советами насчет извлечения выгоды. Но будущий наместник постоянно откладывал беседу с Филотимом, Теренция же настаивала на ней. Наконец в последний день, когда они были вместе, Цицерон вышел из себя:
— Твое пристрастие к деньгам воистину неприлично!
— Твое пристрастие к трате денег не оставляет мне выбора! — возразила она.
Цицерон помолчал, сдерживая раздражение, а потом стал спокойно объяснять, что он думает по этому поводу.
— Ты, кажется, не понимаешь: человек в моем положении не может допустить даже малейшее нарушение правил приличия. Мои враги только и ждут возможности отдать меня под суд за мздоимство.
— Итак, ты собираешься стать единственным в истории наместником, который не обогатился, вернувшись домой? — съехидничала Теренция.
— Моя дорогая жена, если бы ты прочла хоть слово из написанного мной, то знала бы, что я собираюсь опубликовать книгу о хорошем управлении. Как я смогу это сделать, если станет известно о моем воровстве на государственной должности?
— Книгу! — с величайшим отвращением повторила Теренция. — Как ты достанешь деньги из книги?
Однако вскоре они помирились и даже поужинали вместе. А затем, чтобы ублажить жену, Цицерон сказал, что в будущем году выслушает деловые предложения Филотима — но лишь при условии, что они не будут противоречить закону.
На следующее утро семья разлучилась — со слезами и объятиями. Цицерон и его сын, которому было уже четырнадцать, поехали верхом, держась бок о бок, а Теренция и Туллия стояли у ворот семейной усадьбы и махали им вслед. Помню, что, перед тем как поворот дороги скрыл нас от их взоров, я бросил последний взгляд через плечо. Теренции в воротах уже не было, но Туллия все еще стояла, наблюдая за нами, — хрупкая фигурка на фоне величественных гор.
Нам предстояло сесть на корабль в Брундизии, и по дороге туда, находясь в Венузии, Цицерон получил приглашение от Помпея. Великий человек загорал на зимнем солнце, пребывая на своей тарентской вилле, и предложил Цицерону пожить там пару дней, «чтобы обсудить положение государства». Тарент отстоял от Брундизия всего на сорок миль, и наш путь проходил, можно сказать, мимо дверей помпеевой виллы, а ее хозяин был не из тех, кому легко ответить отказом. Поэтому у Цицерона не было особого выбора — пришлось принять предложение.
И вновь мы нашли Помпея наслаждавшимся домашним счастьем с новобрачной: казалось, они играют в женатую пару. Дом был на удивление скромным. Как наместник Испании, Помпей имел для охраны каких-нибудь пятьдесят легионеров, размещенных неподалеку. Он не обладал никакой другой исполнительной властью, ибо отказался от консульства, и его мудрость восхваляли повсеместно. Я бы сказал, что его популярность достигла высшей точки. Толпы местных жителей стояли вокруг дома, надеясь хоть мельком увидеть его, и один-два раза в день Помпей выходил к ним, чтобы пожать кому-нибудь руку и потрепать по головам детей. Он стал очень тучным, страдал одышкой, лицо светилось нездоровым багрянцем. Корнелия хлопотала над ним, как маленькая мама, пытаясь сдерживать аппетит мужа и побуждая его гулять вдоль берега моря; телохранители следовали за ним на некотором отдалении. Помпей был праздным, сонным и чрезмерно привязанным к жене. Цицерон преподнес ему копию трактата «О государстве». Помпей выразил огромное удовольствие, но немедленно отложил книгу в сторону, и я не видел, чтобы он хотя бы развернул свитки.
Всякий раз, когда я вспоминаю эту трехдневную передышку по пути в Киликию, мне видится залитая солнцем поляна посреди безбрежного темного леса. При виде двух стареющих государственных мужей, бросающих юному Марку мяч или стоящих в закатанных тогах и пускающих камешки по волнам, было невозможно поверить, что надвигается нечто зловещее — или, по крайней мере, что оно вызовет лавину последствий. Помпей излучал полнейшую уверенность.
