Судейские о чем-то спорили. Они делали это постоянно, демонстрируя скверные манеры и произнося высокопарные слова. Они не могли прийти к согласию ни в чем. Один говорил «да», другой «нет». Один говорил «сегодня», другой «завтра». Полю все они были одинаково противны, даже те, кто, казалось бы, должен защищать его отца. А эти защитники просто сидели и слушали все оскорбления в адрес полковника, всю ложь. Когда же им давали слово, они вставали и упражнялись в пустой болтовне. Полю хотелось, чтобы эти люди совершили какой-нибудь поступок, например выхватили сабли и устроили сражение, вывалив на стол кишки противника, а на пол – отрубленные головы. Но едва ли судейские умели сражаться. Даже дядя Анри сидел и слушал все эти мерзости.
В зале стало душно. Воняло потом и застарелым табаком. Ближе к полудню жара и вонь сделались почти невыносимыми, однако заседание продолжалось. Новая буря разразилась, когда обвинитель вызвал свидетеля, которого не ожидал разыскать «из-за неблагоприятного протекания войны».
– Сказал бы проще: «Из-за того, что пруссаки хлещут нас по заднице», – прошептал Мусса.
Свидетелем оказался драгунский сержант – Поль узнал его форму, – высокий, сильный, исполненный присутствия духа. Он держался, словно кавалерийский офицер, и являл собой воплощение славы Франции. Форма на нем была новой и сверкающей. Красный мундир с белым поясом, на плечах алые эполеты, по бокам золотые пуговицы, начищенные кожаные сапоги до колена. Сержант снял золотой шлем и взял под мышку. Сам он стоял по стойке смирно, пока судья не вызвал его к столу. Глаза всего зала были устремлены на свидетеля, идущего к столу. Обвинитель попросил его представиться. По лицу отца Поль понял: тот вовсе не рад встрече с сержантом.
Свидетель начал рассказывать свою историю, и это была история обвинений в адрес полковника де Вриса, излагаемая со спокойной уверенностью.
Сержант едва успел вернуться на место, как в зал ворвался какой-то майор и бросился к столу. Подбежав к судье, он что-то возбужденно зашептал тому на ухо. Судья побледнел и поднял руку, требуя тишины в зале. Затем с предельно серьезным видом встал и обратился к суду:
– Правительство национальной обороны сделало заявление… – Он откашлялся, и в зале стало тихо; все смотрели на судью. – Маршал Базен сдал пруссакам свои войска и город Мец. Маршал сделал это без каких-либо условий и не вступая в сражение. Пруссаки вошли в город. Наши доблестные войска взяты в плен. В судебном заседании объявляется перерыв на два часа. Да здравствует республика!
Зал сотрясался от гула голосов. Все трое судей поспешно удалились. Рассерженные зрители дали волю своим страстям и глоткам, вымещая гнев на всех и ни на ком.
– Последнее предательство империи! Трус! – орал кто-то. – Давайте его сюда! Мы ему покажем, как сдаваться!
Какой-то старик, склонившись в три погибели, плакал горестными слезами. Охранники начали выпроваживать зрителей во двор, и зал быстро опустел. Поль слышал о маршале Базене и однажды побывал в Меце, однако известие не потрясло его, как взрослых. Его волновало другое: как отнесется к печальной новости отец.
Жюль поговорил с Анри, затем встал, чтобы в сопровождении конвоира выйти из зала. Вставая, он впервые увидел Поля и застыл на месте. Поль вскочил с места. Какое-то время отец и сын смотрели друг на друга. Затем Поль пошел к отцу сначала неуверенно, но потом нахлынувшие чувства сами понесли его вперед. Последние несколько футов Поль буквально пролетел, врезавшись в полковника и обняв его за талию. Жюль находился в замешательстве. Он огляделся по сторонам, выискивая глазами свидетелей этой сцены. Никто, кроме Муссы, не обращал на них внимания. И тогда Жюль позволил себе похлопать сына по спине.
– Отец, отец! – всхлипывал Поль, и слезы градом катились по его лицу.
